— И обе принадлежали к Дому Фиама, верно?
Она кивает. Конечно, все в комнате и так это знают. — Да.
— Какие решения привели вас к выбору соперничающего Дома?
Она глубоко вдыхает и пересказывает сокращённую версию событий, которые привели её сюда. Провал первого испытания. Отчаяние. Желание остаться со мной, потому что она была уверена, что я выберу Арию. Я наблюдаю за лицами родителей и гадаю, о чём они думают. Эту часть моей истории они никогда не слышали — в основном потому, что отказывались слушать. Мама то и дело смотрит на меня, а отец старательно избегает моего взгляда, только челюсть у него то сжимается, то расслабляется.
Когда Тринити заканчивает, Маркс спрашивает: — Расскажите, что именно вы увидели на Древесной ферме Центрального парка в день финального экзамена кадетов Штормовой гвардии.
Кажется, весь зал одновременно подаётся вперёд. Я тоже привстаю на носки, забыв обо всём — даже о зуде от надвигающегося шторма.
— Мне велели следить за всеми, — говорит она. — Искать подозрительное поведение.
Голос тихий, неуверенный. Она сцепляет пальцы и крутит их, а я не понимаю, что это — вина или нервы.
— Кадет Грейвс проходила препятствие. Нужно было лечь на живот и проползти под сетью Искры.
— А потом? — подталкивает Маркс. — Что произошло?
— Сеть время от времени давала разряд. Кажется, нам говорили, что там накапливается энергия или что-то такое. И я увидела это. Она была под сетью, и… — Тринити поднимает руки и растопыривает пальцы. — Её ударило. Я видела, как искры поползли по ноге, а она… погасила их.
— Понимаю, — говорит Маркс. — И почему это показалось вам примечательным?
— Ну, она ведь должна была умереть, да? Получить смертельный разряд? Искра её коснулась.
Никто не отвечает, пока она оглядывается, ища подтверждения у присутствующих.
— Почему вы ждали целую неделю, прежде чем сообщить об увиденном? — спрашивает канцлер Орсен. — Обвинение прозвучало публично только на маскараде.
Тринити всхлипывает, всё ещё заламывая пальцы.
— Она моя подруга, — шепчет она. — Сначала я не была уверена. Я…
— Вы позволили личной привязанности затуманить рассудок и подвергли потенциальной опасности всех в Эмери, — говорит Маркс. — Верно?
Тринити открывает рот, закрывает. Потом кивает. Я слышу, как она шмыгает носом. Она плачет, и именно это больше всего вызывает во мне желание подойти и придушить её. А может, ещё и врезать по лицу. Какого чёрта она вообще себе позволяет?
Это она всё устроила — и теперь ещё имеет наглость стоять здесь и реветь?
Ей, может, сделают выговор, дадут лёгкое наказание — и на этом всё. А на кону моя жизнь.
— Что заставило вас всё-таки заговорить? — спрашивает Сол, складывая руки.
Тринити всхлипывает и вытирает уголок глаза. — Лейтенант Дайр. Я рассказала ему, что видела, и он понял правду. Сказал, что я обязана выступить с обвинением перед всеми. Что это мой долг — не только как гражданки Нью-Манхэттена, но и как будущего Гасителя.
— Вы давно знаете обвиняемую, — говорит Орсен. — Было ли в вашем общем прошлом что-нибудь, что указывало бы на её… отличия? До того дня у вас когда-нибудь возникали подозрения?
Тринити долго молчит, а я задерживаю дыхание.
Она начинает плакать ещё сильнее, плечи ходят ходуном. Я фыркаю — ничего не могу с собой поделать. Она бросает на меня взгляд покрасневших глаз; слёзы текут по лицу, из носа уже откровенно течёт. Жалче она ещё никогда не выглядела.
— Она всегда была… странной, — шепчет Тринити, и эти слова новым острым лезвием входят прямо в грудь. — Всегда дёргалась, когда приближался шторм. Точно сказать не могла, но с ней что-то было не так.
Мы смотрим друг на друга. Неужели она действительно всегда так думала? Из всех её предательств это, пожалуй, ранит сильнее всего. Была ли она вообще когда-нибудь моей настоящей подругой?
Потом она отворачивается.
— Не знаю, подозревала ли я что-то конкретное, но она была… и есть… ненормальная.
После этого Тринити окончательно ломается: сгибается пополам от рыданий и почти не может вдохнуть. Я стискиваю кулаки и кусаю губу, пока не чувствую вкус крови.
— Мы с ней закончили, — отмахивается Маркс, кривя губы. Лейтенант Дайр и его напарница подходят и уводят Тринити в угол, где она пытается прийти в себя.
— Следующий свидетель, — говорит Маркс. Дверь снова открывается, и входит та самая рыжеволосая гвардейка, которая присутствовала на моём испытании. На ней тактическое снаряжение и фиолетовая упряжь.
— Лейтенант Даника Стивенс, — говорит генерал Сол. — Вы видели кадета Грейвс в день упомянутого экзамена?
— Да. Мне поручили следить за студентами и обеспечивать их безопасность.
— Помните ли вы обвиняемую в момент, который описала рекрут Робинс?
Даника кивает, и я мгновенно настораживаюсь. Она тоже была рядом?
— Помню, — отвечает она. — Полагаю, кадет Грейвс действительно получила разряд, как описала Робинс.
Сердце падает куда-то в пятки.
— Однако, — продолжает она, — с учётом характера подготовки Штормовой гвардии это обычная ситуация. Иногда нас задевают очень слабые разряды, но поскольку мы постепенно вырабатываем устойчивость, на нас они действуют не так, как на обычного гражданского.
— И тот разряд был слабым?
— Думаю, да, — уверенно кивает Даника. — Я видела, как он попал в ботинок, но на ней была обувь с резиновой подошвой, специально рассчитанной на отвод заряда в другие поверхности. В данном случае — в деревянную платформу. Если учесть все эти факторы, я не увидела ничего необычного. Искра рассеялась мгновенно.
— Она её погасила? — спрашивает генерал Сол, наклоняясь вперёд. — Как утверждает рекрут Робинс?
Даника пожимает плечами. — Когда Искра касается тела, естественная реакция — попытаться стряхнуть или сбить её, как огонь. Но к тому моменту она уже исчезла. Всё заняло меньше секунды.
В зале воцаряется тишина. Все обдумывают показания Даники.
— Верните доктора, — говорит канцлер Орсен. — Я хочу поговорить с ней ещё раз.
Доктор Эзе возвращается и подтверждает всё сказанное Даникой.
К тому времени небо уже потемнело, а облака продолжают сгущаться. Шторм вот-вот начнётся, и очевидно, Сол тоже об этом думает. Я замечаю, как она чешет запястье, а потом резко убирает руки друг от друга. От этого мне становится чуть менее одиноко.
— Полагаю, у меня достаточно информации для решения, — объявляет она. — Из-за надвигающегося шторма мне придётся удалиться.
Маркс и Орсен переглядываются через стол. Я вспоминаю слова Сол о том, как они хотят вытеснить её из руководства города и лишить влияния. Она тоже замечает их взгляд, и плечи напрягаются.
— Хорошо, — говорит канцлер Маркс. — Согласен. Думаю, мы услышали достаточно.
Канцлер Орсен кивает.
— Верните её в камеру до вынесения решения.
Лейтенант Дайр и его напарница сразу отходят от стены. Тринити уже перестала плакать, хотя всё ещё шмыгает носом.
Гасители подходят, берут меня под руки, и я смотрю на родителей.
— Поэт, — рыдает мама, а отец притягивает её к себе. Это не совсем нежный жест, но похоже, он действительно пытается её утешить.
Меня выводят из зала, и я чувствую на спине все взгляды.
С того момента, как меня схватили на рыночной площади, я почти не позволяла себе жалеть себя. Старалась держаться и верить в план. От меня зависят люди. Нэйви. Беккет. И прежде всего Рук.
Но когда двери закрываются за спиной, глаза обжигают горячие слёзы, и я всё-таки позволяю себе немного жалости.
В конце концов, я могу не дожить до следующего рассвета.
Глава 24
Ночь я провожу, свернувшись на маленькой жёсткой кровати и подтянув колени к подбородку. Не плачу. Не говорю. Только надеюсь. Мы кого-нибудь обманули? Они поверили? Я говорю «мы», но на самом деле имею в виду «они», потому что мне самой даже не дали возможности защищаться.
Сон так и не приходит. Мысли блуждают вокруг моей судьбы, родителей и Рука — лишь бы с ним всё было хорошо. Вспоминаю Джорни и Домино. И всё ещё переживаю из-за того, что случилось с Эдвардом той ночью.
