— Но я ведь и сам не знаю, что ты там делал. По-настоящему не знаю.

— Я понимаю, просто… — Он раздражённо выдыхает. — Обещаю: как только мы отсюда выберемся, я расскажу тебе всё.

— Тук-тук, — спустя мгновение раздаётся весёлый голос Коула. — Принёс ваши рюкзаки. — Он сбрасывает сумки с плеч на край моей кровати. — И ещё можете сходить в душ. Я попросил освободить баню минут на двадцать. Сафира вас проводит.

— Отлично, — говорит Рук. — Ещё раз спасибо.

Я нахожу свой рюкзак и начинаю разбирать содержимое. Брюки от школьной формы, повседневная туника, чистое бельё и носки. На самом дне среди вещей лежит смятый Тедди — немного приплюснутый, но от одного взгляда на него дом вспоминается с такой ясностью, со всем хорошим и плохим, что я вдруг не могу вдохнуть.

— Поэт? — Рук вытаскивает меня из этой воронки. — Ты в порядке?

Я смотрю на него. Он положил мне Тедди. Я была парализована. За нами гнались. Мы едва не погибли, но… он вспомнил.

Не понимаю, почему от этого так больно.

— По?

На его лице столько нежной тревоги, что мне кажется, будто внутри что-то трескается, а по коже расходятся крошечные трещинки. Что, если я просто рассыплюсь в пыль?

— Всё нормально, — говорю я, качая головой и собирая чистую одежду.

Скомкав всё вместе, прижимаю свёрток к груди и носком ставлю сапоги вертикально. Рук тоже достаёт чистые вещи, после чего мы идём за Сафирой через небольшую поляну к белому прямоугольному зданию.

Внутри — ряд душевых кабин, разделённых невысокими стенками из дерева и металла. На скамье лежит стопка полотенец. Я беру одно и иду в самую дальнюю кабину.

Рук выбирает противоположный конец, оставляя мне пространство.

Я быстро снимаю платье и смотрю, как оно воздушным комом падает к ногам, покрытое кровью и грязью. Оно безнадёжно испорчено. Я отпихиваю его и включаю воду, невольно постанывая, когда кожу обдаёт сильная горячая струя. На полке стоят огромные ёмкости с мылом и шампунем; я щедро набираю и того и другого и начинаю отмываться. Всё пахнет свежо и легко, без лишней парфюмерии.

Ожерелье всё ещё на мне. Я сжимаю его в ладони, благодарная за то, что не потеряла во время побега. Возможно, маму я больше никогда не увижу, но эта её частичка останется со мной.

Закончив, вытираюсь, собираю волосы в узел и одеваюсь. Когда выхожу из кабины, Рук уже ждёт в чистой рубашке и брюках, прислонившись к стене, поставив одну ногу на неё и скрестив руки на груди.

— Лучше?

— Намного, — отвечаю я. — Я снова почти чувствую себя человеком. Почему они вообще всё это для нас делают?

— У нас так принято, — говорит он. — Что бы мы ни чувствовали друг к другу лично, своих мы не бросаем. Здесь есть только мы и стихия, и по-настоящему рассчитывать можем лишь друг на друга.

— Это… достойно уважения.

Я прикусываю губу, думая о городе и о пропасти между Обществами и всеми остальными. О том, что мы практически ни о ком не заботимся, кроме самих себя.

Взгляд Рука меняется, словно он понимает, о чём я думаю.

— Пойдём, — говорит он, отталкиваясь от стены. — Ты, наверное, умираешь с голоду.

Он тянется ко мне, будто хочет взять за руку. Я почти отвечаю, но в последний момент отдёргиваюсь. Его ладонь повисает между нами на неловкую секунду, а потом он тоже убирает руку.

Ненавижу это.

Рук быстро отворачивается и открывает дверь. Мы выходим в прохладный вечер, где нас ждёт Сафира.

— Куда это можно выбросить? — спрашиваю я, показывая испорченное платье.

— Выбросить? — переспрашивает она, вскидывая брови.

— Да?

Рук забирает у меня платье.

— Здесь ничего не выбрасывают. Всё можно переделать во что-то другое. — Он перекидывает его через дверной проём. — По крайней мере спросим, не пригодится ли кому-нибудь ткань.

Щёки у меня теплеют.

— Точно. Прости. Конечно.

— Всё нормально, — говорит он и кивает Сафире. — Мы готовы.

Бросив на меня почти жалостливый взгляд, она провожает нас обратно в палатку. На маленьком столике у стены уже стоит поднос: сэндвичи, стеклянные бутылки воды и печенье.

Рук протягивает мне тарелку, и мы оба садимся на кровати, молча едим. Еда простая, но сытная и вкусная. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы жевать и глотать, и стараюсь не думать о доме и обо всём, что мы оставили позади.

Съев всё до последней крошки, я возвращаю поднос на стол, скидываю сапоги и без единого слова забираюсь в кровать прямо в одежде, натягивая одеяло. Прижимаю Тедди к груди и закрываю глаза.

Но когда лагерь постепенно затихает, мысли становятся невыносимо громкими.

Надеюсь, с теми, кого я оставила, всё в порядке. Домино и Джорни. Мои родители. Я никак не могу перестать видеть неподвижное, оглушённое тело Эдварда на ковре в кабинете мистера Робинса. Не думаю, что его убили, но уверенности нет. Если он мёртв, я себе этого никогда не прощу.

И Тринити…

Грудь сжимает, когда я вспоминаю её лицо в тот момент, когда лейтенант Дайр втащил её на бал, обхватив рукой за шею. Расширенные глаза. Мертвенно-бледная кожа. Веснушки — яркие, как капли крови на свежем снегу.

Её слова.

Её обвинение.

Мгновение, когда она решила мою судьбу.

Она сдала меня Гасителям.

С того дня, как я узнала, кто я, я тысячу раз представляла подобную сцену. Но никогда не думала, что по другую сторону обвиняющего пальца окажется моя лучшая подруга.

Она наверняка увидела меня на древесной ферме Центрального парка во время кадетского экзамена. Я вспоминаю мелькнувшие между кустами рыжие волосы.

Тогда я не была уверена. Теперь — да.

Как она обняла меня в конце, а потом ушла.

Я должна была догадаться.

Это была она.

Она увидела меня, ждала целую неделю… а потом предала перед всеми.

Может, у неё не было выбора. Может, она мучилась, принимая решение. Может, плакала потому, что сожалела.

А может, просто боялась меня.

Не знаю, что ранит сильнее.

Желудок скручивает, ярость и боль сворачиваются внутри едкой массой. Тринити далеко не идеальна, но я никогда не думала, что она способна на такое.

По щеке скатывается слеза. Я знала, что мы отдаляемся. Я теряла её из-за отряда Гасителей. Или, может, уже потеряла. И всё же она моя лучшая подруга. Ради неё я сделала бы всё.

Была. Она была моей лучшей подругой.

Придётся это принять. Даже если я когда-нибудь вернусь домой, простить её уже не смогу.

Рукой Тедди я вытираю влагу со щеки и стараюсь очистить голову. Мне нужно поспать, иначе сил встретить то, что ждёт дальше, не останется.

Пока что, кажется, я в безопасности. Относительной, по крайней мере.

Рук здесь, и он не позволит со мной ничего сделать.

Несмотря ни на что, я в это верю.

Я уже начинаю проваливаться в сон, когда ночную тишину разрывает вой сирены.

Глава 4

Я резко сажусь, сердце колотится, и зажимаю ладонями уши.

— Что это?

— Нам надо отсюда выбираться, — говорит Рук, уже натягивая обувь. Он хватает меня за руку и ставит на ноги. Я успеваю сунуть ступни в сапоги, но зашнуровать их времени нет: он уже тянет меня наружу. По лагерю мечутся люди. Небо тёмное, по клубящимся облакам вспыхивают сиреневые разряды.

Волосы на затылке встают дыбом, по коже головы рассыпается колючее покалывание.

Надвигается шторм. Из-за этого вся тревога?

— Рук! — кричу я, пока он ведёт меня сквозь толпу. Быстро становится ясно: люди спешат организованно. Они знают, куда идти. Они к этому готовились.

— Что происходит? — спрашиваю я, пока он тащит меня дальше. — Что случилось?

Опять грёбаные вопросы. Они кишат в голове, как рой пчёл-убийц.

Когда же я наконец получу хоть какие-нибудь ответы?

Ветер усиливается, и небо снова взрывается вспышками. По спине ползёт дрожь. Шторм движется так быстро, что я даже не почувствовала её приближения.

Я вскидываю голову: от огромного облака почти прямо над нами отделяется разряд Искры. Он пронзает воздух, бьёт в центр лагеря и взрывается плазменной дугой. Человека накрывает вспышкой, поглощающей последние крики.