Она ещё долго блуждала по лабиринту незнакомых улиц, пока не вернулась к старым дворам недалеко от своей работы. Тут Эмма всё же зашла в «Пекарню», купила пирожки с вишней и запеканку с кусочками персика. Улыбаясь, думала о том, что это всё не очень-то похоже на правильное питание, но иногда можно себе позволить немного безобразия. И ещё о том, что не будет говорить Миллеру об этой парочке. Решила, что его не стоило беспокоить по мелочам.

«Он давно самостоятельный, взрослый человек. Сам знает, как жить. А то вдруг вылезу со своими подозрениями: ещё решит, что я ревную этого Арсения. Вито сказал, что ему неприятны слова о других мужчинах… Да и мне самой теперь абсолютно понятно, что «ухажёр» крутился возле меня не из-за симпатии. Ему что-то другое нужно. Попробую разобраться».

Эмма лишь к восьми вечера добралась до своего дома. Замёрзшая, уставшая, голодная, она не смотрела по сторонам, когда открывала входную дверь в заборе.

— Я уже начал волноваться, — послышалось за её спиной. Она вздрогнула и резко обернулась, почти врезавшись в грудь Вито, который успел поймать и обнять испуганную девушку. — Прости, не хотел так тихо подбираться. Где ты была? В бассейне?

— Нет. Я… гуляла. Хотела купить чего-то вкусного к чаю, но почти заблудилась в темноте, да и район этот практически нежилой. А ты? А машина где? Ты на такси? А как же кот?

Он уже завёл её во двор, держа за руку, закрыл дверь на замок и улыбнулся.

— Я соскучился. Всё сейчас объясню. Давай скорее в дом, ты же замёрзла совсем. И я накупил вкуснятины.

Незаметно летели короткие дни, ещё быстрее проносились длинные ночи. Октябрь перевалил за середину, принеся в город слякоть и первые снежинки. Каждое утро казалось более холодным, чем предыдущее, и вылезать из постели не хотелось. Если в доме Эммы отопление не зависело от городских служб, то квартира Миллера встречала его почти стужей, тишиной и тоской. Он стремился быстро сделать всё необходимое и уйти, стараясь не смотреть в сторону портрета. Сам понимал, что глупо себя ведёт, но пока не мог выбраться из крепкой, железной клетки собственной памяти. Вросло в него это с годами. Мир рядом с ним и вокруг давно изменился, а Вито остался прежним, с чувством вины и долга. Лишь выйдя за порог, промчавшись с правого берега реки на левый, преодолев полгорода и открыв дверь дома, где ждала Эмма, начинал дышать свободно и забывал обо всём.

Они не изменили своего общения на работе, никто не смог бы заметить чего-то, выходящего за рамки привычного стиля поведения директора и его секретаря. Внешний вид Эмма тоже поддерживала, кутаясь в возрастные одежды, сутулясь и выбирая «практично-пенсионную» обувь. Вито никогда не обсуждал с ней эти вопросы. На работе им приходилось общаться лишь взглядами, да и то осторожно, поскольку камеры присутствовали везде. Даже Деду, даже собственной дочери Миллер не доверил их общую тайну.

Эмма так и не рассказала ему, что видела вместе Виолетту и своего «ухажёра»; решила, что совершенно незачем загружать голову любимого мужчины такими незначительными персонами. Да и он не стал говорить ей, что было в том личном письме, на которое не ответил. А оно оказалось неприятным, с липкими намёками и последним предупреждением. Журналистка сообщила, что у неё есть возможность узнать многое о той женщине, которую считали второй женой Вито, а она таковой не являлась.

«У представителей моей профессии всегда есть свои люди в силовых структурах, — говорилось в сообщении Малышевой. — Кое-что мне уже известно, остальное — дело времени. Например, очень интересен тот факт, что ваша почти жена (заметьте, я всё ещё на «вы») сменила имя, сделала пластические операции, словно хотела от кого-то спрятаться. Или вы её скрывали? Куда же она пропала? Только не говорите, что она вас бросила. Не поверю! Это просто невозможно. А возможно другое — вы её устранили, как свидетеля чего-то. Или ей стала известная некая информация? В ваших интересах, чтобы я дальше не копала старые ямы. Достаточно дать мне интервью, а уж дальше — на моё усмотрение. Иначе обнародую все свои подозрения и версии. В наше время, сами знаете, достаточно бросить лишь песчинку на репутацию человека, и потом уже не отмыться. А за этим стоит крушение бизнеса, имя, карьера и личная жизнь дочери, да и покой в целом. Учтите, бесполезно пересылать это сообщение кому-либо в качестве доказательства шантажа. Как только вы его прочтёте, оно исчезнет в почте, словно ничего и не было. Выбор за вами».

Всё это Миллер прочитал, возвращаясь с заводского совещания, когда листал электронную почту, направленную ему секретарём. Ему была безразлична судьба бывшей сожительницы, он вычеркнул её из их с дочерью жизни. Но внимания в прессе к своей персоне по любому вопросу он категорически не хотел.

В тот же вечер ввёл Деда в курс дела по «турецкой сделке». Они долго вместе размышляли, как обезопасить секретаря, которой пока ничего и не угрожало. Но ни Вито, ни его начальник службы безопасности не располагали информацией о том, что и кому сообщил переводчик при отъезде-побеге. Дед взял время подумать, прикинуть «узкие места». А Миллер всё-таки решил снова, как несколько месяцев назад, поинтересоваться у него, не мелькала ли где-то его бывшая сожительница.

— Нет, тишина, — качая головой, ответил Дед. — Как в воду канула. Возможно, уехала подальше от этих мест. Ей бы так и сделать, коль шкура дорога.

— Кто знает, — задумчиво произнёс Вито. — Только думаю, что не удалось ей уйти от того, от чего бежала тогда… Ладно, давай по домам.

Теперь он оставлял свою машину на платной тихой стоянке, вдали от центральных улиц и проспекта Мира. До дома Эммы шёл пешком, постоянно меняя маршрут. Не знал, правильно ли это, и всё же старался предпринять меры предосторожности. Его жизнь словно разделилась на две важные составляющие: днём любимая работа, где мельком видел своего секретаря, и поздние вечера и ночи, где была девушка, открывшая ему себя. Подарившая любовь, тепло, уют, смех, совместные обсуждения и разговоры, надежду. Надежду на то, что всё ещё будет.

Не каждый день Вито приходил. Хотя и очень скучал без неё, однако давал возможность им обоим просто выспаться. В такие вечера он поднимался на второй этаж своей квартиры, перетащив туда матрас, подушку и одеяло.

«Я просто трус, — думал, лёжа в пустой комнате на полу. — Я избегаю смотреть в глаза портрету, будто боюсь увидеть осуждение или слезу. Дурак. Совсем выживаю из ума».

Ворочался, вздыхал, как было теперь с ним всегда, если оставался без Эммы даже на несколько часов. Иногда компанию составлял Бонифаций, который привык к одинокому человеку, кормившему его, пока хозяйка отсутствовала. Она уже вернулась из санатория, но кот продолжал жить на два дома. Вито оставлял дверь балкона приоткрытой, чтобы пушистый Шарик при желании мог к нему проникнуть и понежиться в любимом кресле Каролины, под лестницей. А порой он забирался на второй этаж к хозяину под бочок. Его тепло и урчание успокаивали.

«Как хорошо, что завтра пятница», — последнее, что подумал Вито, засыпая уже после полуночи.

Кот грел ему спину, за окном моросил мелкий дождь, переходя порой в стремительный танец крупных капель, звуками похожий на чечётку. За этой какофонией раздражённой природы слышалось и другое: долгожданное бульканье в трубах и батареях. Постепенно тепло окутывало комнату…

Девушка, сидевшая на старом стуле с облупившейся краской, задумчиво смотрела прямо перед собой. Что видела она сквозь время и пространство? Не улыбалась. Её взгляд, казалось, ничего не выражал. Но Вито знал, видел, что она жалела его. Сейчас им не ощущалась разница в возрасте, хотя понимал, что прожил без неё очень долго. — Скажи мне что-нибудь, Карина, — попросил он. — Ты очень давно не приходила ко мне. Наша дочка уже старше тебя. Не молчи. Глаза девушки были печальны, как в тот период, когда она мучительно выбирала между жизнью ребёнка и прерыванием беременности. Чуть повернувшись к мужу, произнесла, не пошевелив губами — Что сказать тебе, любимый? Я не могла прийти. У нас свои дела. Я и сейчас ненадолго. Потом уйду насовсем. Ты посвятил мне всю свою жизнь. Не каждой женщине такое суждено. Но... Ты прав, наша дочь выросла. Я видела её только в первый день той жизни, что отдала. Красивое имя ей дал. Ты любишь её за двоих, за меня даже сильнее. Но можешь любить ещё кого-то. Любить по-другому, не так, как любил меня. Взрослее любить, без страха. Ты должен жить… Пора… Её полупрозрачный профиль становился еле видимым. Вито чувствовал, как она прошла мимо него к окну — туда, где просыпался хмурый рассвет. На фоне светлевшего неба почти исчезло ночное видение. — Карина! Мы встретимся с тобой там? — прошептал мужчина, рвавшийся из оков сна, чтобы дотянуться до неё. — Мы будем там с тобой? — Когда-нибудь… когда-нибудь мы просто будем…