Затихал шелест звуков, почти замер стук дождя, лишь редкие капли срывались, чтобы слезой пробежать по стеклу. Вито резко дёрнулся во сне, чувствуя, как сдавило грудь, как тяжело ворочалось сердце, словно старалось сбросить оковы, сдавившие его. Сидя на матрасе, он провёл рукой по лицу, ощутив влагу пальцами. Да и всё тело было мокрым, скользким.

«Вспотел, как грузчик. Надо в душ. Что мне снилось? — мгновенно память вернула ему ночные образы и заставила тяжело вздохнуть. — Карина ушла навсегда. Редко приходила, а теперь и знака не подаст».

Вито посмотрел в сторону окна и замер, не дыша. Большая белая птица, летела прямо на него, вырываясь из серой мглы осеннего рассвета. Взмах крыльев, парение, ещё взмах — она была всё ближе. Казалось, вот-вот врежется в стекло… Но птица взмыла ввысь, не коснувшись окна.

— Всё. Всё. Ушла, — прошептал он, глядя вдаль, на голые ветки деревьев во дворе.

Вдруг на первом этаже квартиры раздался страшный грохот, за ним громкое, испуганное «мяу!», а потом послышалось, как кот зацокал когтями по полу, пробуксовывая на поворотах. В довершение всего он запутался в шторах, взвыл на своём кошачьем языке что-то нехорошее и выскочил на балкон, громыхнув дверью.

— Что ты там натворил, поросёнок толстый, — проворчал Вито, спускаясь по лестнице.

Включив свет, увидел взъерошенного кота, спокойно сидевшего на перилах и смотревшего вверх, туда, куда до этого унеслась птица. Тщательный осмотр комнаты расстроил хозяина: портрет Карины лежал на полу «лицом» вниз. Тончайшее стекло, сделанное на заказ для защиты полотна, разбилось. Вито осторожно очистил раму от осколков, положил в дорожную сумку и убрал в шкаф.

— Надо будет потом отдать в ту же мастерскую. Неужели портрет сам упал? Или кот? А зачем бы ему тут лазить? Ну, камер у меня дома нет, правды я всё равно не узнаю. А Шарик испугался.

Стоя под душем, думал о том, что пятница начиналась необычно. Прислушивался к себе и не чувствовал той тянущей боли, с которой прожил больше чем полжизни. Он провёл под домашним дождём много времени, ощущая, как вода снимала и уносила страдание, вину, чьё-то проклятие…

— Доброе утро, — ровно поздоровался Вито с секретарём, проходя к себе в кабинет. — Кофе. Зайди с папкой «На подпись». Постараюсь успеть сегодня всё.

— Доброе. Хорошо, — ответила Эмма, как всегда, кивнув закрытой двери.

Через несколько минут она вошла с обычным набором «кофейного утра», поставила на угол стола, забрала папку и направилась к двери.

— Осторожней с папкой, — тихо сказал Миллер, не поворачиваясь к ней от монитора.

Эмма, услышав его предупреждение, не оглянулась, но улыбнулась едва заметно. Уже закрывая за собой кабинет директора, ловко запустила руку под обложку и нащупала что-то шуршащее. Она успела переложить это в карман вязаного жакета, когда в приёмную пушечным ядром влетела курьер Раечка. Девушка была маленького роста, пухленькая, с большими голубыми глазами, как у куклы. Эмма отметила про себя, что она немного похудела.

— Раиса, здравствуй. Что с тобой? Чуть дверь с петель не снесла, — стараясь выглядеть строгой, произнесла секретарь и прошла к своему креслу. — Если ты к директору, то он пока занят.

— Нет, я не к нему, — замотала головой Раечка, похожая в этот момент на упрямого маленького ослика. — Но это очень важно.

— Не к нему, значит, ко мне? — удивилась Эмма.

— Да. И прямо срочно надо поговорить, пока он тут… не… совратил… А то потом поздно будет. И слёзы не помогут. Да чтобы… ну уж нет! Вот.

— Что — вот? Кто кого совратил? Чьи слёзы? Раиса, ты меня пугаешь. О ком речь?

Девушка покраснела так сильно, что Эмме стало уже не смешно. Раечка топталась у входа, пыхтела, как самовар, но молчала.

— Раиса, говори сейчас же, что случилось, — строго сказала секретарь, поправив очки на переносице. Хмурить брови не стала, их всё равно не было видно из-за оправы. — Или приходи потом, когда успокоишься.

— Потом нельзя, — замотала головой девушка-курьер. — Я стараюсь подобрать слова. Не хочу, чтобы вы меня выгнали. А это прямо выбешивает меня, боюсь, что… нецензурно получится.

— Хватит тут тайны разводить и страху нагонять. Говори, о чём или о ком речь?

— Да об этом белобрысом мужике, который повадился к вам захаживать! Нет-нет, послушайте меня. Когда директор переводил меня в курьеры… И, кстати, очень правильно поступил. Я заслужила. Хорошо, что вообще не уволил. Но сейчас не об этом. Так вот Витольд Максович сказал, что теперь я его глаза и уши: где бы ни находилась, должна всё видеть, слушать, запоминать. Если что, сразу к нему. Но! Тут дело такое тонкое, — она перешла на шёпот, приложила указательный палец к губам и на носочках подобралась к стулу рядом с Эммой, которая едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. — Я заметила в нескольких организациях одну и ту же странную тенденцию: они потеряли хорошие контракты, перешедшие к другой фирме; затем уволились несколько секретарей, а те, которые остались, получили выговоры, лишились премий и сидели в рыданиях. Ну, я-то лисой и подлезла к этим зарёванным. Дескать, что за беда приключилась? Слово за слово, да и вытянула информацию. Короче, этот Арсений подкатывает свои… простите. Оказывает знаки внимания секретарям, всячески подмазывается, цветочки дарит, шоколадки, коробочки конфет, слова там разные говорит, улыбочки, воздушные поцелуи, а сам осторожно и аккуратно добывает важные сведения о договорах, поставках, партнёрах. Даже умудряется фотографировать документы с грифом «коммерческая тайна». Как он это делает? Да легко! Пока какая-нибудь перезрелая клуша слюни на него пускает, он-то и выбирает момент, нависает над ней, видит экран, документы на столе, описи, номенклатуры разные, короче, всю корреспонденцию. Ведь вся информация в любой конторе проходят через приёмную, так? И у нас, как у всех… Где у этого шпиона камера, я не знаю, только потом эти организации проиграли свои тендеры, потеряли контракты, а его фирма их получила.

Довольная Раечка отодвинулась от Эммы, передохнула пару секунд и снова ринулась в бой.

— Вот я и думаю, что он к вам тоже решил подмазаться. Ведь наша компания начала работать с иностранцами, а если мы будем неаккуратны в своих действиях, то кто захочет с нами иметь дело? Перехватят у нас немцев и итальянцев, а Каролина Витольдовна столько времени на это потратила… У вас, конечно, никогда ничего на столе не остаётся, всегда закрытые документы, и монитор мгновенно переходит в режим сна с картинками. Я это заметила. Но предупреждён, значит, вооружён. Да?

Эмма кивнула, уже серьёзно прислушиваясь к Раисе.

— К тому же я решила приглядеть немного за этим… лазутчиком, — удовлетворённо поиграв бровями, продолжила доклад девушка-курьер. — Я много мотаюсь по разным местам города, в администрации даже бываю, во всяких, мягко скажем, отдалённых местах. И вот надо же, кого я увидела несколько дней назад входящим в гостиницу? Да не одного! А с той самой журналисткой, которая тут крутилась недавно. Он ждал её у входа, она приехала на машине, они вместе зашли внутрь. Гостиница всего на пять номеров. Знаете, для чего? Конечно, откуда вам знать. Эти номера снимают на час-два для утех, так скажем. А я что? Я дождалась эту парочку. Они появились через час, то есть весь обеденный перерыв они там кувыркались… Да-да, по внешнему виду всё ясно было.

— Раиса, — возмущённо перебила её Эмма, — тебе сколько лет? Ты ещё мала, чтобы такие слова произносить и рассуждать, как… боцман!

— Ага, конечно, и телевизор мне смотреть нельзя, когда целуются. Ну, что вы такое говорите? В нашем мире утаить ничего невозможно. Всегда правда вылезет наружу, и тайное станет явным, мне ли не знать! В общем, я потому и пришла, чтобы предупредить вас о непорядочном человеке, который хочет нас всех оставить без хороших контрактов; вас влюбить в себя, а потом безжалостно бросить. Вот! И директор вас жалеть не будет. Он справедливый, но строгий. Предателей выгонит вон. А вы хорошая, трудитесь, как пчёлка, даже по выходным. Мне вас жалко.