Космос превратился в сплошной, ревущий океан света и огня.

— Щит на пределе! Емкость конденсаторов падает! — по интеркому раздался полный отчаяния бас Грини. — Капитан, мы не выдержим такого напора! Катушки горят!

— Держите их, пушистый дьявол, или мы все умрем! — рыкнул Воронов. — Макс! Корректировка!

Я лихорадочно стучал по клавишам. Ксаарианцы сместились, окно сужалось. — Вектор минус два градуса по оси Z! Доверните вправо, капитан! Мы должны пройти впритирку к их флагману!

— Доворот вправо! — скомандовал Воронов.

«Аскольд» заложил жуткий, ломающий шпангоуты вираж. Золотой щит искрился, прогибаясь под тяжестью плазменных ударов, но не рвался.

Мы влетели в строй Армады на скорости, от которой у любого пилота Инквизиции остановилось бы сердце. Черный борт ксаарианского дредноута пронесся за обзорным экраном так близко, что, казалось, можно было дотянуться до него рукой.

— Внимание! Контакт с кинетическим полем противника через три... две... одну... — начал обратный отсчет Завьялов.

В этот момент мы ударили. Не физически, корпусом, а нашим золотым щитом прямо в границу защитного поля флагмана.

Два колоссальных энергетических поля столкнулись в вакууме. Вспышка была такой силы, что светофильтры на окнах мостика мгновенно почернели, спасая наши глаза от выжигания.

Корабль затрясло так, словно мы попали в жернова. На приборных панелях взорвались предохранители, осыпая нас снопами искр. Золотой щит Предтеч скрежетал по голубому полю ксаарианцев, сминая его, продавливая своей древней, неодолимой мощью.

— Прорвали! — заорал я, видя, как на голограмме поле флагмана лопается, как мыльный пузырь.

Отдача от столкновения отбросила «Аскольд» немного вправо. Именно туда, куда я и рассчитывал. Прямо на раскрытый лепесток корабля-«Ткача».

Мы не стреляли. Мы просто прошили его насквозь нашим золотым щитом на околосветовой скорости. Изящный ксаарианский корабль разлетелся на куски, превратившись в облако радиоактивной пыли и искореженного металла.

В ту же секунду гравитационное давление, сдавливающее наш крейсер, исчезло. Фиолетовое свечение за бортом погасло. Сеть была разорвана. Окно в гиперпространство снова было открыто.

Но мы оказались в самом центре вражеского строя. Сотни орудий смотрели прямо на наши незащищенные борта и корму. Золотой щит был спереди, а смерть смотрела нам в спину.

— Гриня, сейчас! — голос Воронова сорвался на хрип. — Навигатор, координаты Мертвой Зоны! Прыжок!

Я вдавился в кресло, закрыв глаза, ожидая, что в следующее мгновение наш корабль просто испарится от удара в спину. Но реакторы «Аскольда» взревели свой финальный аккорд. Пространство перед нами начало скручиваться, ломаясь и истекая серой пеной.

Армада открыла шквальный огонь.

Но было поздно.

Мы шагнули в пустоту за долю секунды до того, как плазменный шторм стер то место, где мы только что находились, в порошок. Впереди нас ждал мертвый сектор, тайны вымерших богов и абсолютная неизвестность. Мы были живы. И это было главное.

21: Свои среди чужих

Гиперпространство сомкнулось за кормой «Аскольда» с беззвучным, но ощутимым на уровне костей хлопком, отрезая нас от ревущего пламени ксаарианской Армады. Смертоносная гравитационная сеть, сотканная вражескими «Ткачами», осталась там, в нормальном космосе, схлопнувшись впустую. Старый земной рейдер, застонав всеми своими переборками, шпангоутами и измученными маршевыми двигателями, выровнялся, ложась на стабильный курс внутри спасительного кипящего серо-черного водоворота подпространства.

Мы выжили. Снова. Вопреки всем законам физики, логики и теории вероятности. И сейчас «Аскольд» отдыхал, готовясь к новому промежуточному прыжку.

Я сидел в своей тесной, пропахшей машинным маслом и антисептиком каюте, ссутулившись перед крошечным зеркалом над раковиной. Руки дрожали. Адреналин, еще десять минут назад кипевший в венах и заставлявший сердце биться с частотой пулеметной очереди, теперь стремительно отступал, оставляя после себя сосущую пустоту, слабость и тупую, пульсирующую боль в простреленном бедре. Но сейчас меня волновала не нога.

Смотрел на свое отражение и понимал, что этот месяц в шкуре врага оставил неизгладимый след не на моем лице, а в моем сознании. Я проник в их святая святых, видел изнутри, как работает машина Империи Ксаар. И то, что я там увидел, лишило их главного оружия — ореола непобедимости.

Ксаарианцы были идеальны. В этом и заключалась их главная, фундаментальная слабость. Они выстроили свое общество, свою армию и свою тактику на абсолютном математическом расчете. У них был протокол на каждый случай, инструкция на каждое действие. Они предсказывали поведение противника, опираясь на логику и здравый смысл.

Но люди... люди были совершенно нелогичны. Мы были хаосом во плоти. Когда ксаарианец видел перед собой непреодолимую преграду, он отступал и перегруппировывался согласно уставу. Когда человек видел стену, он разгонялся и бил по ней кувалдой, головой или старым ржавым крейсером, пока стена не падала. Мы не вписывались в их идеальные уравнения. Наш таран сквозь их непробиваемую Армаду был лучшим тому доказательством. Они просто не могли поверить, что кто-то в здравом уме решится на столь самоубийственный маневр. Их радары видели нас, их системы наведения фиксировали нас, но их разум отказывался принимать абсурдность происходящего до тех самых пор, пока наш золотой щит не разнес их построение в клочья.

Я был там, внутри их идеального механизма, и я понял, что в шестеренки этого механизма достаточно бросить один ржавый лом, чтобы всё пошло прахом. Земля еще может выиграть эту войну. Теперь я в это верил.

Отбросив в сторону влажное полотенце, я натянул чистую форменную футболку, застегнул куртку, стараясь не тревожить раненую ногу, и вышел из каюты. Мне нужно было общество. Мне нужен был шум, смех и запах перегара. Мне нужно было почувствовать себя среди своих.

Кают-компания «Аскольда» встретила меня плотной, хоть топор вешай, стеной табачного дыма, запахом синтетического спирта и громогласным хохотом. Это было самое большое и уютное помещение на всем корабле, не считая ангара. Здесь не было стерильной чистоты ксаарианских столовых, не было тихой, возвышенной музыки и идеального порядка. Здесь царил наш, родной, человеческий хаос. И он был прекрасен.

Экипаж праздновал. Они сидели на привинченных к полу диванчиках, стояли вокруг металлических столов, хлопали друг друга по спинам и громко, перекрикивая гул накопителей, обсуждали недавно завершившийся бой.

Как только я переступил порог, гвалт на секунду стих, а затем взорвался с новой силой.

— А вот и наш шпион! — взревел стармех Михалыч, поднимаясь из-за стола. Его комбинезон был прожжен в нескольких местах, лицо покрывала густая смесь сажи и машинного масла, но улыбка была такой широкой, что, казалось, сейчас треснет по швам. — Макс! Живой, чертяка!

Он подошел и сгреб меня в медвежьи объятия, едва не сломав мне ребра во второй раз за день. — Осторожнее, Михалыч, из меня там Док еще не все трубки вытащил, — прокряхтел я, хлопая механика по могучей спине.

— Ничего, до свадьбы заживет! — отмахнулся стармех. — Ты видел, как мы их, а?! Видел, как наш золотой купол вскрыл их флагман, как консервную банку?! Я думал, у меня реактор сейчас от натуги через дюзы выплюнет, но выдержала старушка! Выдержала!

— Это потому что кто-то, не будем указывать мохнатым пальцем, вовремя перенаправил потоки охлаждения! — раздался писклявый, но невероятно гордый бас с другого конца стола.

Я посмотрел туда и не смог сдержать улыбки. На столе, прямо посреди тарелок с разогретыми сублимированными пайками и пластиковых стаканов, восседал Гриня. Наш бортовой хакер, гений микросхем и полноправный представитель гордой расы Хромбов. Огромный, размером с откормленного кота, хомякоид стоял на задних лапах, уперев передние в бока. Его комбинезончик был заляпан еще сильнее, чем у Михалыча, а один из круглых ушей был слегка подпален.