Священник помолчал, давая Дмитрию переварить услышанное. Тот сидел на крыльце, вцепившись пальцами в дерево настила, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Даймё. Самураи. Провинция. Сёгун. Слова, которые он знал только из исторических книг и фильмов, теперь были реальностью, живой, осязаемой, тёплой, пахнущей травой и морем. Он действительно попал в прошлое. Да ещё угораздило в Японию эпохи самураев, когда здесь ещё не было ни заводов, ни паровозов, ни электричества, ни, тем более, самолётов. Время, в котором его мир, его знание, его навыки, были почти бесполезны. Он чувствовал себя выброшенным на берег не только чужой страны, но чужой эпохи — и это было страшнее, чем любой шторм.

— Послушай меня внимательно, — продолжал священник, подавшись вперёд и понижая голос, словно боялся, что его услышат за стенами двора. — Ты ведь не знаешь, как устроен этот мир, верно? Здесь всё иначе. Япония — это страна, которая много лет была раздроблена войнами между даймё, но сейчас, при сёгуне из клана Токугава, наступил относительный мир. Однако мир этот держится на строгих правилах, и нарушать их опасно. Самураи здесь — это высшая каста. «Самурай" в переводе с японского означает " Служить»— Они служат своему господину и не задумываясь готовы отдать за него свою жизнь. Самураи наделены большими полномочиями и являются высшей кастой знати после даймё. У них есть право сразить и уйти. Он может обнажить меч и рассечь тебя пополам, прямо здесь, посреди дороги, и никто не посмеет его остановить. Он оставит твоё тело в пыли, и это будет считаться справедливостью. Ты — сейчас чужак, гайсин по японски. Потерпевший крушение. У тебя нет статуса. Для них ты хуже грязи под их сандалиями. Ты должен быть смиренен. Ты должен держать глаза долу. Ты никогда, никогда не должен их оскорбить, если не хочешь лишиться головы. Самураи могут казнить любого крестьянина и тем более чужака за неуважение, за то, что тот неправильно поклонился, за то, что посмотрел на них слишком дерзко. И у них есть на это полное право. — Он взглянул на Кадзуо, который сидел неподвижно, как статуя, и лишь его глаза, узкие, чёрные, следили за каждым движением Дмитрия. — Ты уже наверное заметил, что крестьяне здесь низшие люди. Люди, которых ты видел во дворе, — их зовут Хякусё. Они — низшие из четырёх каст, ниже воинов, ниже ремесленников, ниже купцов. Однако они — основа. Они выращивают рис. Они ловят рыбу. Они ткут полотно. Но всё, что они производят, принадлежит господину. Каждый год они платят налог — часть урожая, часть улова, часть того, что они сделали своими руками. Если они не заплатят — их накажут. Если они попытаются сбежать — их поймают и убьют. Если год был неурожайным,— они всё равно обязаны отдать то что должны, даже, если сами будут голодать. Они привязаны к земле, как деревья, и это продолжается из поколения в поколение. Так что ты, гайсин, который появился из моря. Ты должен быть осторожен. Не приближайся к женщинам без разрешения, не прикасайся к их вещам, не смотри на их детей слишком долго. Самураи, особенно те, кто ниже по рангу, могут истолковать любой твой жест как оскорбление. И тогда даже я не смогу тебя защитить. Дмитрий слушал, и каждое слово священника, как гвоздь, вбивалось в его сознание. Ему хотелось крикнуть, что он не должен подчиняться этим правилам, что он современный человек, что он имеет права, что он из страны, где есть законы, демократия, свобода. Но он понимал: здесь это ничего не значит. Здесь нет его законов. Есть только закон этого места, и он должен его принять, если хочет выжить.

— А что… что мне делать? — спросил он, и его голос дрогнул. — Я не хочу быть крестьянином. Я не хочу… я не знаю, как здесь жить. Я умею только работать с деревом. Я столяр. Плотник. Могу делать мебель, дома, резьбу, что угодно. Может быть, это поможет? Может быть, я смогу быть полезным?

Священник внимательно посмотрел на него. Его серые глаза на мгновение зажглись интересом.

— Ты столяр? — переспросил он и повернулся к Кадзуо, чтобы перевести его слова на японский. Он говорил быстро, но точно, и самурай, услышав перевод, едва заметно изменил позу. Его рука чуть отпустила рукоять меча, и на его лице, если можно было так выразиться, мелькнуло нечто похожее на любопытство. Он что-то спросил у священника, тот перевёл:

— Он хочет знать, что ты умеешь делать. Можешь ли ты сделать, например, резные колонны? Или шкафы? Или… или стулья, которые не шатаются?

Дмитрий кивнул. Он уже видел те стулья, которые принесли крестьяне, и в душе отметил, что они сделаны довольно грубо — соединения были надёжными, но без той филигранности, к которой он привык. Он мог бы сделать лучше. Он знал, что может.

— Я могу сделать из дерева всё что угодно, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала уверенность. — Столы, стулья, шкафы, двери, окна. Я могу сделать всё. Просто дайте мне инструменты и дерево.

Священник перевёл. Самурай долго смотрел на Дмитрия, и его тёмные глаза, непроницаемые, как чёрное озеро, изучали русского с новой, более глубокой интенсивностью. Он спросил что-то ещё. Феррейра, выслушав, повернулся к Дмитрию:

— Он хочет знать, кто ты был на самом деле. Купец не мог так хорошо знать своё ремесло. Купцы торгуют, а ты, когда говоришь о дереве, смотришь на него, как на живое существо. Это не торговец. Это мастер. Так кто ты?

Дмитрий замер. Он понял, что его притворство уже дало трещину. Священник был проницателен, и самурай, даже не понимая слов, чувствовал ложь. Ему нужно было быть честным — хотя бы в том, что касалось его ремесла.

— Я мастер, — сказал он, глядя прямо в глаза Феррейры. — Я делал мебель для богатых людей в моей стране. Я делал кухни, лестницы, резные наличники, даже собачью будку для одного вельможи. — Он усмехнулся, вспомнив заказ. — Я работал с дубом, орехом, лиственницей, ясенем, клёном. Я знаю, как соединять дерево без гвоздей, как делать шипы, как шлифовать и лакировать. Если мне дадут хороший инструмент и хороший материал, я сделаю всё, что угодно.

Священник снова перевёл. Самурай долго молчал, переваривая услышанное. Потом он поднялся со стула — медленно, с достоинством, и его рука наконец отпустила меч. Он повернулся к отцу Феррейре и сказал несколько фраз, звучавших как приказ или суждение. Священник, чуть склонив голову, выслушал его, потом перевёл:

— Хаттори Кадзуо-сама говорит, что пока даймё отсутствует, он не может принять окончательное решение о твоей судьбе. Он даёт тебе временное пристанище. Ты будешь жить в этой деревне, есть вместе с крестьянами, выполнять работу, которую тебе дадут. Если ты действительно хороший мастер, ты будешь полезен. Если нет, — если ты окажешься обузой или станешь причинять проблемы…. —самурай красноречиво положил руку на эфес клинка. Феррейра перевёл дух и добавил уже тише, почти шёпотом, но в его голосе звучала нотка настороженности: — И ещё одно. Твоя внешность, твой язык… Ты здесь, как белый ворон. Крестьяне будут бояться тебя, самураи — подозревать. Не показывай страха, но и не вызывай их на агрессию. Работай. Будь полезен. И, если сможешь, попробуй учиться говорить по-японски. Хотя бы несколько слов. Это может спасти тебе жизнь. Я помогу тебе, чем смогу, но больше рассчитывай на себя.

Священник замолчал. Дмитрий сидел на крыльце, смотрел на свои руки, мозолистые, израненные, но всё ещё сильные, и чувствовал, как в груди медленно закипает что-то новое. Это было не отчаяние. Это была странная, почти болезненная решимость. Он потерял семью. Он потерял свой мир. Но он был жив, и у него были руки, которые умели делать невозможное. Он поднял голову, посмотрел на священника и самурая, и сказал тихо, но твёрдо:

— Я согласен. Я буду работать. Скажи ему… скажи, что я докажу, что я не бесполезен.

Феррейра перевёл его слова. Хаттори Кадзуо снова взглянул на Дмитрия, и на его лице мелькнула тень одобрения, почти незаметная, но — однозначная. Он кивнул, коротко, резко, как печать, поставленная на документе, затем что-то сказал священнику и, развернувшись, направился к воротам, не оглядываясь. Его шаги были твёрдыми, чеканными, и он исчез за воротами так же бесшумно, как появился. Феррейра ещё посидел некоторое время, глядя на Дмитрия с выражением, которое трудно было прочитать: в нём смешивались сострадание, осторожность и, возможно, лёгкая усмешка, словно священник видел в этом чужаке что-то, что вызывало у него неожиданную симпатию.