Синоби разделились ещё на подходе к лагерю, растекаясь по трём направлениям согласно заранее составленному плану: одна группа, самая многочисленная, должна была снять внешних часовых и не дать им поднять тревогу; вторая — незаметно проникнуть к местам, где хранились чертежи и рабочие записи Дмитрия, чтобы предать их огню вместе с укреплениями; третья, всего из двух человек, отделилась от основной группы ещё раньше остальных и устремилась к одиноко стоящему в стороне от прочих построек шатру, где, как доносили лазутчики, спал белый чужеземец — тот самый, ради чьей смерти и была затеяна вся эта ночная вылазка.
Первого часового они убили без единого звука. Он остановился на границе света, отбрасываемого дальним костром, и на мгновение обернулся, вглядываясь во тьму — то ли почудился ему шорох, то ли просто сработала многолетняя выучка караульного, — и в этот самый миг из темноты позади него метнулась тень. Тонкий шнур, скрученный из промасленного конского волоса и потому почти невидимый в темноте, лёг ему на шею и стянулся с той стремительной, безжалостной силой, какую даёт долгая, доведённая до автоматизма тренировка. Самурай не успел даже вскинуть руки к горлу — колено синоби упёрлось ему в поясницу, не давая вырваться, а шнур сдавливал шею всё туже, пока тело не обмякло и не осело на землю бесформенной грудой, из которой ещё несколько секунд вырывалось хриплое, угасающее дыхание. Другого часового, стоявшего чуть дальше у самой кромки леса, ждала участь ещё более скорая: короткий нож-танто, узкий и остро отточенный с обеих сторон лезвия, вошёл ему точно под лопатку, в то самое место, где сходятся крупные сосуды, и человек умер прежде, чем успел осознать, что произошло, — лишь странно, будто в поклоне, качнулся вперёд и упал лицом в примятую траву. Двое, продолжили своё движение вдоль полосы низкорослого кустарника, огибавшей лагерь с восточной стороны, туда, где у входа в шатёр под навесом сидел на низком чурбаке приставленный охранять чужеземца самурай по имени Тэцуро. Это был крепкий мужчина лет сорока пяти, из тех проверенных, немолодых уже воинов, которым Хаттори Кадзуо доверял самые ответственные посты именно потому, что за их плечами лежал не один десяток лет службы и не одна пережитая стычка. Одет он был поверх обычного тёмного кимоно в лёгкий кожаный доспех, крашенный в глубокий бордовый цвет, с нашитыми на грудь металлическими пластинами и родовым гербом клана Сакакибара на плече; голову его прикрывала лёгкая войлочная шапка, а рядом, прислонённое к нему, стояло длинное копьё, хотя главным его оружием, как и у всякого самурая, оставались заткнутые за пояс катана и вакидзаси. Всю ночь он честно нёс караул, но третий час непрерывного бдения у почти прогоревшего костра, убаюкивающее потрескивание углей и предрассветная сырость, забирающаяся под одежду, делали своё дело — веки его то и дело смыкались против воли, голова клонилась к груди, и он вздрагивал, просыпаясь от собственной дремоты, устыжённый и раздражённый на себя за эту слабость.
Именно в эти минуты мимо его поста, стараясь ступать неслышно, прошла Юки. Она поднялась раньше обычного, ещё до того, как небо на востоке начало сереть, — задумав сходить в ближайший лесок за акэбией, пока эта полудикая лиловая лиана, обвивающая стволы придорожных деревьев, ещё не пронизана насквозь утренним солнцем и не облюбована прочими охотниками до её сладкой, полупрозрачной мякоти. Она шла быстрым, лёгким шагом, на ходу закалывая растрепавшиеся за ночь волосы длинной деревянной шпилькой, и, поравнявшись с шатром, где спал Дзимитори-сан, невольно замедлила шаг, завидев у дотлевающего костра клюющего носом Тэцуро. Услышав лёгкие, шаги, тот сразу встрепенулся, машинально положив ладонь на рукоять меча, но, разглядев в предрассветных сумерках знакомую фигуру, слегка расслабился, невольно залюбовавшись её плавной, почти танцевальной походкой и нежными, ещё сонными чертами лица, позволил себе сдержанную, чуть отеческую улыбку.
Подойдя ближе, Юки поклонилась и негромко поздоровалась. Тэцуро в ответ качнул головой и спросил с ленивой хрипотцой в голосе:
— Куда это ты так рано собралась, Юки?
— Ах, Тэцуро-сан, хочу в ближайший лесок сходить, пока солнце не встало, нарвать акэбии, — отозвалась она, и в её тихом, чуть насмешливом голосе промелькнуло что-то озорное, свойственное только очень молодым девушкам, ещё не растратившим детскую лёгкость на тяготы взрослой жизни.
— Ты не боишься ходить одна?
— А что делать? Вы ведь господин на посту, я же не могу вас попросить меня сопроводить. — Она тихо рассмеялась, глядя на него с нарочитым, шутливым лукавством.
Тэцуро позволил себе снисходительную улыбку, разгладив пальцами короткие усы, и ответил с той же ленивой добродушностью:
— Иди, Юки, не надо меня соблазнять — я для тебя слишком перезревший фрукт.
Она хихикнула, ещё раз поклонилась и, лёгкой поступью миновав его пост, направилась в сторону тёмной, ещё не тронутой рассветом полосы леса, видневшейся шагах в пятидесяти от лагеря. Тэцуро проводил её взглядом, вздохнул и, поёжившись от накатившей утренней свежести, снова подсел ближе к почти погасшим углям, подбросив в них пару сухих веток.
Юки тем временем зашла в густой придорожный кустарник, огляделась по сторонам — сквозь редкие просветы в ветвях было видно, как Тэцуро задумчиво смотрит на разгорающийся костерок, — и, приподняв полы длинного кимоно, присела, собираясь справить нужду перед тем, как углубиться дальше в лес. Именно в этот момент где-то совсем рядом хрустнула сухая ветка, а следом мелькнула быстрая, низкая тень, скользнувшая между стволами. Сердце Юки испуганно замерло — места здесь были дикие, водились и кабаны, и лисы, хотя непрестанный шум стройки, казалось бы, давно должен был отпугнуть всякого зверя. Но то, что она увидела в следующее мгновение сквозь редкие ветви, заставило её похолодеть куда сильнее: по земле, пригнувшись и почти сливаясь с тенями, к шатру Дмитрия крались две тёмные, стремительные фигуры. Не успев до конца осознать, кто перед ней, повинуясь лишь безотчётному, животному чувству опасности, Юки резко одёрнула на себе кимоно и выскочила из зарослей, крикнув во весь голос, обращаясь к дремлющему у костра стражу:
— Тэцуро-сан! Рядом кто-то есть! Берегитесь!
Тэцуро вскинулся, ещё не до конца стряхнув с себя остатки сонного оцепенения, не успев толком понять, откуда и о чём его предупреждают, — в этот самый миг ему в горло, с глухим, коротким звуком, вошёл брошенный из темноты сюрикэн. Это была плоская, отшлифованная до блеска, сделанная из металла так называемая звезда сэмбан-сюрикэн, имеющая четыре, остро заточенных лучах — не более ладони в поперечнике, но каждое её ребро было доведено точильным камнем до бритвенной остроты, а центр утяжелён так, чтобы при броске она летела ровно, без кувырканий, точно в цель. Тэцуро не успел даже вскрикнуть — лишь схватился обеими руками за шею, силясь нащупать и вырвать глубоко засевший в горле кусок острого металла, захрипел, обливаясь хлынувшей кровью, и, сделав два неверных, качающихся шага, тяжело осел на землю у самого костра. Юки, не помня себя от ужаса, бросилась бежать в сторону шатра, крича и зовя на помощь так громко, как только позволяли лёгкие. Но добежать ей было не суждено: ещё одна тёмная фигура вынырнула будто из-под самой земли, наотмашь, без замаха, коротким и точным движением рассекла воздух коротким мечом — лезвие прошло по лицу и груди девушки глубокой, страшной раной от скулы до самого низа. Юки вскрикнула — тонко, почти по-детски, — захлебнулась хлынувшей в горло кровью и, не устояв на ногах, упала навзничь, глядя уже стекленеющими, полными предрассветного неба глазами куда-то ввысь, где меркли последние звёзды. Но её крик, короткий и страшный, всё же был услышан. Синоби ещё не успели снять всех часовых по периметру лагеря, и потому ближайший к месту происшествия самурай, вырвав из ножен катану, бросился на голос, ещё не понимая, что случилось, — и был сражён метко брошенным в него из темноты ножом, вошедшим точно между рёбер. Работавшие неподалёку с брёвнами крестьяне, заслышав крик и звон стали, начали тревожно оборачиваться, вглядываясь в сумрак в поисках источника опасности, ещё не осознавая до конца, что этот предрассветный час станет для многих из них последним в жизни.
