Но пока Дмитрий и его работники сражались с деревом и землёй в тесном горном ущелье, куда более серьёзная борьба разворачивалась далеко отсюда, в столице, при дворе умирающего регента, и вести оттуда, доходившие до Сигэнори через цепочку доверенных людей, купцов и странствующих монахов, становились день ото дня всё тревожнее. В один из вечеров, вернувшись в замок после очередного объезда укреплений, даймё собрал в той же самой комнате с расписанными соснами и журавлями своих ближайших военачальников — числом пятеро, не считая самого Хаттори Кадзуо, — людей испытанных, повидавших не одно сражение, чьи имена Дмитрий, доведись ему присутствовать при этом разговоре, вряд ли сумел бы запомнить с первого раза, но чьё мнение в этих землях весило больше, чем мнение любого столичного советника.
— Регент Хидэёси, — начал Сигэнори, разворачивая на низком столе свиток с последним донесением, — по всем сведениям, доживает последние недели, если не дни. Лекари при дворе уже не скрывают этого даже от простых слуг. И как только он закроет глаза в последний раз, совет пяти старейшин, назначенный им опекать малолетнего Хидэёри, рассыплется на глазах — можете быть в этом уверены так же твёрдо, как в том, что завтра взойдёт солнце.
Один из военачальников, пожилой самурай по имени Ямагути, чьё лицо было испещрено старыми шрамами от давних сражений, подался вперёд.
— Мой господин, из Осаки дошли слухи, что Токугава Иэясу уже начал раздавать земли своим сторонникам, будто он единственный правитель страны, а не один из пяти опекунов при малолетнем наследнике. Исида Мицунари, по тем же слухам, в ярости — он собирает вокруг себя тех даймё, что не доверяют амбициям клана Токугава, и, как говорят, уже отправил тайные письма в западные провинции, призывая готовиться к сопротивлению.
— Именно так мне и доносят, — кивнул Сигэнори. — А это значит, что вопрос уже не в том, начнётся ли война, а в том, когда именно она начнётся и с какой стороны первой хлынет удар. Я уже принял решение: наш клан встанет на сторону Токугавы, когда придёт время объявить об этом открыто, но до тех пор мы должны быть готовы защитить собственные земли от любого, кто попытается воспользоваться смутой, чтобы урвать себе кусок чужой провинции, пока законный хозяин занят большой войной на стороне.—Он обвёл взглядом присутствующих и остановился на карте, грубо начертанной на большом листе бумаги, где были обозначены не только южное ущелье, но и другие уязвимые участки границы провинции — горный перевал на западе, узкая прибрежная полоса на севере, где мог высадиться десант с моря, и небольшой брод через реку на востоке, единственное место, где конница могла перейти водную преграду без риска увязнуть.
— Дзимитори-сан, занят южным ущельем, и будет им заниматься ещё не один месяц, прежде чем закончит все три линии обороны так, как задумал, — продолжал даймё. — Но у нас нет времени ждать, пока он завершит одно дело, прежде чем взяться за следующее. Поэтому я распорядился уже сейчас начать работы и на других участках, силами местных плотников и старост, — пусть не таких искусных, как у чужеземца, но хоть какие-то укрепления лучше, чем полное их отсутствие. Как только южное ущелье будет готово — а первая линия, по словам самого мастера, будет закончена уже через несколько дней, — я намерен перебросить Дзимитори на другие рубежи в качестве главного распорядителя всех оборонительных работ провинции. Пусть он проверит то, что уже сделано местными силами, укажет на ошибки, поправит там, где нужно, и станет тем единым разумом, что свяжет все наши укрепления в одну общую, продуманную систему обороны, а не разрозненный набор кое-как сколоченных заборов.
Ямагути, выслушав это распоряжение, слегка склонил голову, но не удержался от вопроса, который, судя по выражению лиц остальных военачальников, интересовал не его одного:
— Мой господин, а как быть с людьми? Мы уже собрали сотню работников для южного ущелья, а сёгунат, как вам известно, требует ещё и удвоенного числа копий по первому призыву. Где взять достаточно рук на всё сразу?
— Об этом я тоже подумал, — ответил Сигэнори. — Старостам всех деревень провинции разослан новый указ: составить списки не только годных к воинской службе мужчин, но и тех, кто владеет каким-либо ремеслом, полезным для строительства укреплений, — плотников, каменщиков, бондарей, даже тех, кто просто силён и вынослив и способен копать землю от рассвета до заката. По последним подсчётам, — он сверился с ещё одним из лежавших перед ним свитков, — у нас в провинции набирается около трёхсот таких работников сверх тех, кто уже призван или готовится к призыву в качестве воинов. Этого хватит, чтобы, распределив их по трём или четырём участкам одновременно, вести работы сразу на всех уязвимых рубежах, пусть и не так быстро, как хотелось бы, но неуклонно, без остановки ни днём, ни ночью.
Кадзуо, до этого молчавший, позволил себе добавить:
— Мой господин, помимо этого, из Нагасаки через миссию отца Феррейры пришли добрые вести: голландские купцы согласились продать нам партию мушкетов и достаточный запас пороха и свинца, хотя цена, которую они запросили, оказалась выше обычной — сказывается то, что оружие сейчас скупают все даймё разом, готовясь к неизбежному. Первая партия должна прибыть морем в течение месяца.
— Хорошо, — кивнул Сигэнори с явным облегчением в голосе. — Пусть эти мушкеты в первую очередь направят на вторую линию обороны в южном ущелье. Огнестрельное оружие, бьющее сверху вниз с укреплённой позиции, страшнее для наступающих, чем любые стрелы, — это показала ещё битва при Нагасино, и я не намерен пренебрегать этим уроком.
Разговор продолжался ещё долго — обсуждали, сколько зерна нужно заготовить впрок на случай долгой осады, сколько воды может понадобиться защитникам укреплений в самом ущелье, если осада затянется, где устроить дополнительные колодцы, чтобы не зависеть от единственного горного ручья, который в случае хитрого противника мог быть отравлен или отведён в сторону. Ямагути, знавший толк в снабжении войск, предложил устроить вдоль дороги к ущелью несколько промежуточных складов с провизией и оружием, чтобы защитники не оставались без припасов в разгар боя, а другой военачальник, помоложе, по имени Такэда — не имевший, впрочем, никакого отношения к прославленному клану того же имени, — настаивал на том, чтобы уже сейчас начать обучение крестьянского ополчения хотя бы азам обращения с копьём, ибо, по его словам, «хорошо укреплённая позиция бесполезна, если её некому оборонять со сталью в руках».
Сигэнори слушал всех, изредка задавая уточняющие вопросы, и в конце разговора, уже отпуская военачальников, произнёс слова, которые Хаттори Кадзуо, единственный из присутствующих, кто остался в комнате после ухода остальных, запомнил надолго:
— Знаешь, Кадзуо, ещё месяц назад я думал, что нам предстоит просто выполнить требование сёгуната — выставить положенное число копий и переждать бурю, как пережидали её наши отцы и деды. Теперь же, глядя на то, что делает этот чужеземец в южном ущелье, я начинаю думать иначе. Может статься, что не число копий решит исход этой войны для нашего клана, а то, насколько умно мы сумеем распорядиться тем, что имеем. Дзимитори учит меня видеть войну не только как столкновение мечей, но и как борьбу умов, борьбу расчёта против расчёта. Это непривычный урок для самурая, но, боюсь, время сейчас именно такое, когда старые уроки одни уже не спасают.
Тем временем в самом ущелье, ничего не зная о разговорах, которые велись за стенами замка, Дмитрий, едва держась на ногах от усталости, в свете очередной ночи, освещённой десятками потрескивающих факелов, обходил вместе с Огатой готовый участок первой линии обороны, в последний раз проверяя, плотно ли пригнаны брёвна частокола, надёжно ли закреплены колья на дне рва. Землекопы, сменившиеся уже третий раз за последние сутки, продолжали углублять начатый туннель к тайному лазу за второй линией, а плотники, работавшие теперь при свете факелов почти так же уверенно, как днём, подгоняли последние доски боевого хода вдоль частокола. Дмитрий, остановившись на мгновение и глядя на всё это огромное, слаженно движущееся сооружение — сотни рук, работающих единым, общим усилием ради того, чтобы через месяцы, а может быть, и раньше здесь пролилась чужая кровь, а не кровь этих самых людей, — вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя не просто выброшенным на чужой берег чужаком, а кем-то нужным, незаменимым, чьи знания и умения, пусть добытые из совершенно другого времени и другого мира, здесь, в этой узкой горной теснине, обретают вес и смысл, каких они никогда не имели дома, среди типовых кухонных гарнитуров и заказных шкафов-купе. Он присел на минуту на срубленный ствол сосны, вытер рукавом взмокший от пота лоб и, глядя на пляшущие в темноте огни факелов, тихо, почти неслышно для самого себя, произнёс по-русски:
