Отец Луиш Феррейра появлялся в деревне через день, всегда одинаково — с бамбуковым посохом, в запылённой чёрной сутане, с неизменными чётками в левой руке, — и всякий раз, завидев его ещё издали, спускающегося по узкой тропе с холма, Дмитрий откладывал инструмент и позволял себе передышку, зная, что этот разговор для него сейчас так же важен, как хлеб и вода. Они устраивались под тем же старым камфорным деревом на окраине деревни, чьи узловатые, выпирающие из земли корни за неделю стали для Дмитрия почти привычным, обжитым местом, и Мидори, завидев их обоих, неизменно приносила поднос с двумя глиняными чашками горячего, чуть горьковатого чая, ставила его молча, кланялась и так же молча удалялась, оставляя мужчин наедине. В один из таких вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая склоны холмов в тёплый, медовый цвет, священник, отхлебнув чая и некоторое время помолчав, глядя куда-то в сторону моря, заговорил тише обычного, и в его голосе Дмитрий уловил ту самую тревогу, что мелькнула у него в глазах ещё при первом их разговоре под этим деревом.

— Я должен сказать тебе кое-что, Дмитрий, — произнёс отец Луиш, и латунное распятие на его чётках тихо звякнуло, когда он переложил их из одной руки в другую. — Как я и опасался, среди моих братьев по ордену не все встретили весть о тебе с христианским смирением. Отец-настоятель нашей миссии, узнав о случившемся из письма, которое я обязан был отправить со всеми подробностями, выразил своё крайнее недовольство. Он считает, что появление чужака из земель, о которых нам почти ничего не известно, из страны, чья вера темна и подозрительна, может навлечь беду на всю нашу миссию здесь, в этой провинции. Есть среди братьев и такие, кто прямо говорит о тебе как о дурном знамении, посланном если не самим дьяволом, то уж точно кем-то из его прислужников. Дмитрий слушал эти слова вполуха, не потому что не понимал их важности, а потому что за прошедшую неделю мысли его слишком сильно погрузились в другое — в дерево, в стук тесла, в саму необходимость выживать здесь и сейчас, — и вся эта далёкая, невидимая борьба внутри ордена иезуитов казалась ему такой же нереальной, как переговоры о судьбах королевств где-то на другом конце земли. Он покачал головой и пожал плечами.

— Пусть говорят что хотят, святой отец. Я не сделал никому зла. Я просто хочу работать и жить.

— Ты рассуждаешь как человек мирного времени, — вздохнул священник, — а здесь время военное, и подозрение легко превращается в приговор. Одно лишь удерживает моих братьев от более решительных действий — то, что ответ на моё письмо ещё не пришёл из Макао. Пока Великий Визитатор дон Алессандро не вынес своего суждения, никто не рискнёт действовать самовольно, ибо это означало бы нарушить порядок ордена, а этого у нас страшатся сильнее, чем гнева Божьего. Так что пока, Дмитрий, ты жив и в относительной безопасности лишь благодаря тому, что письмо это плывёт медленно, а бумага и чернила, слава Создателю, не торопятся.

Дмитрий кивнул, отпил тёплого чая и, желая перевести разговор в более понятное для себя русло, спросил о том, что его интересовало, — как здесь, в этом мире, вообще путешествуют, как передвигаются между провинциями, по морю и по суше? Отец Луиш, будто обрадовавшись возможности сменить тяжёлую тему на более простую, охотно принялся объяснять.

— По морю,— рассказывал он, японцы ходят на деревянных галерах, узких, с высоким изогнутым носом и одним большим прямым парусом, но моряки они, по правде говоря, довольно посредственные — не привыкли доверять открытому океану так, как привыкли к этому испанцы или сами португальцы. Их суда почти никогда не отходят далеко от береговой линии, предпочитая идти вдоль побережья, от бухты к бухте, ориентируясь по знакомым мысам, скалам и очертаниям гор, и в шторм стараются как можно скорее найти укрытие в ближайшей гавани, а не бороться со стихией в открытом море, как это делают экипажи больших каррак, ежегодно приходящих сюда из Макао. Именно поэтому, добавил священник, весть о появлении чужака, выброшенного на берег после кораблекрушения, здесь никого особо не удивила — местные жители достаточно часто видят, как разбитые бурей рыбацкие лодки прибивает к скалам, и не задают лишних вопросов, если человек говорит, что потерпел крушение в море. Что же касается путешествий вглубь страны, продолжал отец Луиш, то здесь всё зависит от положения человека. Простой люд, если и приходится ему покидать родную деревню, идёт пешком, неся на себе поклажу или ведя гружёного осла. Самураи среднего достатка и купцы победнее передвигаются верхом на невысоких, коренастых японских лошадях, привычных к горным тропам и узким дорогам. Но знатные особы, даймё и их приближённые женщины, путешествуют совсем иначе — в закрытых носилках, которые здесь называют «норимоно», если речь идёт о людях самого высокого положения, либо «каго» — попроще, для тех, кто рангом пониже. Норимоно, пояснил священник, представляет собой нечто вроде небольшого деревянного домика с раздвижными стенками и крышей, богато украшенного лаком и гербами клана, внутри которого сидящий человек может даже вытянуть ноги, тогда как каго — это скорее подвешенное на шесте плетёное сиденье, куда пассажир садится на корточки, поджав под себя ноги, и в такой позе может провести многие часы пути. Несут эти носилки специально обученные для этого люди — их называют «кагокаки», то есть «несущие каго», — крепкие, выносливые мужчины, идущие мерным, отработанным шагом, меняясь по двое или по четверо в зависимости от тяжести ноши и знатности пассажира, и движутся они порой быстрее, чем можно было бы ожидать, глядя на такую громоздкую с виду конструкцию.

Дмитрий слушал, невольно представляя себе, как выглядела бы такая процессия — деревянный паланкин, покачивающийся на плечах бегущих людей, самураи по бокам с обнажёнными на треть мечами, длинная вереница слуг с флагами и поклажей, — и в этом образе было что-то настолько чуждое всему, к чему он привык, что на мгновение ему вновь показалось, будто он смотрит на экран телевизора, а не живёт внутри этой картины сам.

— А разве повозки с колёсами не используются для путешествий?— Удивлённо спросил он.

— Используются. Но это скорее привилегия, чем право. Япония — горная страна с дефицитом ровных пространств. Полноценной сети каменных дорог, способных выдерживать постоянный поток тяжелых телег, здесь практически нет. Деревянные колёса с железными ободами моментально разбивали бы грунтовые дороги и превращали их в месиво во время сезонов дождей. Поэтому сёгунат потребовал поддерживать дороги в идеальном состоянии для пеших процессий и вместо колёс ставка была сделана на вьючных лошадей и человеческую силу. Исключение сделано только для царственных особ, каким по статусу не положено касаться земли ногами. Для них предусмотрены богато украшенные повозки.— Ответил священник, отставив опустевшую чашку в сторону и заговорил о вещи, которая, по его словам, касалась Дмитрия напрямую, и которую следовало обсудить безотлагательно.

— Твоё имя, — сказал он, чуть склонив голову набок, — слишком трудно для здешнего слуха и произношения. Японцы не могут произнести звук «д» перед «м» так, как это делаете вы, русичи, и уж тем более не могут выговорить «Дмитрий» целиком, не сломав себе при этом язык. Я говорил об этом со старостой деревни и с Хаттори Кадзуо-сама. Отныне здесь тебя будут звать Дзимитори. Точнее Дзимитори-сан.

Дмитрий невольно усмехнулся такому превращению собственного имени, хотя усмешка эта была скорее горькой, чем весёлой, — будто вместе с именем у него отнимали ещё один, последний кусочек прежней жизни. Но священник, не заметив или сделав вид, что не заметил этой горечи, продолжал терпеливо объяснять:

— Приставка «сан», которую ты будешь слышать после своего нового имени, обязательна здесь так же, как поклон при встрече со старшим. Это знак уважения, и его добавляют к имени практически любого человека, который имеет право на само это имя — будь то самурай, ремесленник, торговец или священник, как я сам, ведь меня местные жители называют «Феррейра-сама» или иногда просто «падре-сама»— такую приставку добавляют при обращении простолюдина к человеку более высокого статуса. Ты теперь тоже обрёл право на имя, Дмитрий, и это немаловажно, поверь мне. Кстати, когда ты будешь обращаться к самураю или к любому человеку выше себя по положению, ты обязан прибавлять к его имени также приставку «сан», потому что назвать его просто по имени, без этой приставки, будет означать грубейшее оскорбление, за которое здесь без раздумий обнажают меч. Единственное исключение — если этот человек станет твоим близким другом и сам позволит тебе обращаться к нему без церемоний, но такое случается редко, и тебе лучше пока об этом не думать.