— Огонь на поражение! — скомандовал офицер за центральным щитом.

Но закончить фразу командир не успел.

Из пространственной складки кейпа в правую руку Нико с хищным лязгом скользнул фальшион Бориса.

Тяжелая рессорная сталь, напитавшись энтропией Третьего круга, полыхнула густым, маслянистым темно-бирюзовым пламенем.

Нико сорвался в смертоносный слалом.

«Зефирная поступь» разгоняла юношу до нечеловеческой резкости: он не шел напролом, он просачивался сквозь сектора обстрела, словно живой призрак. Свинцовые очереди рвали воздух позади его спины, кроша декоративные панели из красного дерева и выбивая фонтаны бетонной крошки, но сам маг уже был внутри стрелковой цепи.

Первый бронещит разлетелся пополам от одного восходящего удара фальшиона: закаленная сталь клинка, одетая в молекулярную бритву вакуума, разрезала титановый лист вместе с руками стрелка.

Следом Нико крутанулся на пятке, обрушив на вторую двойку нападающих локальный барический удар. Воздух перед лицами бойцов сжался до плотности гранита, сминая пси-шлемы и ломая шейные позвонки наемников без единого выстрела.

Оперативники в экзоскелетах попытались перейти в ближний бой, выбрасывая вперед гидравлические кулаки, но Осеев двигался быстрее механизмов.

Клинок в руках юноши вычерчивал идеальные, математически выверенные траектории смерти. Отрезанные стволы автоматов падали на паркет, экзоскелеты лопались по гидравлическим швам от встречного кинетического давления, а тяжелые наемники валились на пол один за другим, выведенные из строя скупыми, безжалостными ударами рукояти и обуха.

Заслон был смят ровно за сорок секунд.

Два десятка элитных бойцов остались лежать на разбитом паркете длинного коридора, стоная от переломов и контузий. Нико даже не сбил дыхание. Парень стряхнул с лезвия фальшиона каплю машинного масла и спрятал оружие обратно в пространственный карман кейпа.

Коридор упирался в массивные, украшенные золоченой ковкой двустворчатые двери из черного мореного дуба. За ними чувствовалось абсолютное, ледяное спокойствие и тяжелый, удушливый запах концентрированного эфира Разума.

Пентхаус председателя правления.

Нико подошел к дверям, поправил козырек кепки и спокойно положил ладонь на массивную бронзовую ручку.

— Пора платить по счетам, Вадим, — негромко произнес юноша, толкая створки вперед.

Двустворчатые дубовые двери распахнулись без звука, впустив юношу в царство абсолютной, стерильной тишины, в которой не осталось и следа недавнего грохота автоматных очередей.

Двухуровневый пентхаус на вершине башни «Федерация» занимал всю верхнюю плоскость небоскреба, утопая в приглушенном янтарном свете скрытых потолочных галерей. Под подошвами кед расстилался белый каррарский мрамор, отполированный до зеркального блеска и отражавший циклопический купол панорамного остекления. На стенах, отделанных панелями из светлого ясеня, в строгих бронзовых рамах висели подлинники старых фламандцев: темные пейзажи с охотничьими трофеями, натюрморты с битой дичью и портреты вельмож, чьи холодные глаза словно следили за каждым шагом непрошеного гостя.

А за гигантской наклонной стеклянной стеной до самого горизонта расстилалась ночная Москва. Бесконечные огненные реки Садового и Третьего транспортного колец сплетались в гигантские пульсирующие артерии, крошечные светлячки машин текли сквозь мглу снегопада, и этот циклопический муравейник с высоты четырехсот метров казался застывшим в янтаре макетом чужой, безмятежной цивилизации.

У панорамного окна, опершись бедром о массивный письменный стол из эбенового дерева, стоял Вадим Красовский.

Председатель правления фонда «Апекс» ничуть не походил на загнанного в угол заговорщика. На мужчине был безукоризненно сшитый темно-синий костюм с шелковым жилетом, белая сорочка без галстука с расстегнутой верхней пуговицей и начищенные оксфорды. В правой руке он неторопливо покачивал широкий хрустальный бокал с двадцатилетним арманьяком, наблюдая за тем, как тяжелая янтарная маслянистая капля медленно сползает по прозрачной стенке. В седеющих висках банкира играли отблески городских огней, а лицо оставалось спокойным, словно хозяин кабинета просто ожидал запоздавшего партнера по гольфу.

— А я все гадал, хватит ли у тебя упрямства подняться на самый верх на собственном ветру, — не поворачивая головы, ровным, бархатным голосом произнес Красовский. — Шахту разнес, охрану покалечил, дорогой мрамор в вестибюле испачкал… Ты всегда отличался редким пренебрежением к чужому труду, Нико. Еще в Дамаске, когда сжег мои шелковые шатры ради пары обозов с ячменем.

— Твои шатры стояли на костях беженцев, Вадим, — Нико остановился в семи шагах, засунув руки в глубокие карманы черного кейпа. Капюшон парень не снимал, и из-под козырька кепки на банкира смотрели две холодные серебряные монеты глаз с широкой каймой Бездны. — А твоя охрана внизу слишком много шумела. Я просто попросил их помолчать.

Красовский наконец повернулся к гостю всем корпусом, сделал мелкий глоток из бокала и смерил юношу оценивающим, слегка насмешливым взглядом:

— И ради чего весь этот шум? Ради старого кузнеца, который ковал тебе железки, или ради той девчонки с исторического факультета, которой ты морочишь голову своими арканными бреднями? Неужели сто лет на передовой так ничему тебя и не научили? Ты цепляешься за мусор, Нико. За пыль под ногами, которая исчезнет при первом же серьезном дыхании Бездны.

Банкир поставил бокал на эбеновую столешницу, подошел к краю белого мраморного подиума и развел руками, словно обнимая всю раскинувшуюся внизу светящуюся столицу:

— Взгляни в окно. Этот мир прекрасен в своей слепоте и податливости. Здесь не нужно проливать кровь на крепостных стенах, чтобы править миллионами. Достаточно контролировать ключевые финансовые транзакции, скупать медиахолдинги и вовремя дергать за нужные ниточки в министерствах. Зачем нам резать друг друга, словно пьяным гладиаторам на потеху черни?

Красовский подался вперед, и в его глубоких карих глазах на миг вспыхнули фиолетовые галактические вихри, выдававшие древнюю, ненасытную сущность владыки Разума:

— У тебя стихия движения, у меня — абсолютный ментальный контроль. Мы можем объединить наши ресурсы прямо сейчас. Мы разделим эту страну на два равных сектора, подберем под себя армию, создадим собственную промышленную сеть для переработки эфира и встретим неизбежный конец света не в качестве беглецов, а в ранге богов этого континента. Я отдам тебе все разломы за Уралом, верну директора в училище, забуду про твоих провинциальных приятелей. Подумай, Нико. Власть, о которой мы не смели мечтать даже в Келе. Назови свою цену.

Нико слушал этот вкрадчивый, завораживающий голос, ощущая, как слова банкира мягко стелются по мрамору, пытаясь нащупать бреши в его восприятии. В них сквозила чудовищная, гипнотическая убедительность, перед которой спасовал бы любой смертный правитель.

Но на губах рыжего мага проступила лишь кривая, безжалостная усмешка.

— Твоя беда в том, Вадим, что ты стал мыслить как бухгалтер, — негромко произнес Осеев, медленно вынимая руки из карманов. — Ты делишь мир на доли, проценты и активы. Ты думаешь, что если нацепил дорогой костюм и научился покупать чиновников, то перестал быть той самой трусливой крысой, которая дрожала в подвалах цитадели, пока остальные держали рубеж. Ты послал убийц к спящим студентам в общежитие. Ты угрожал матери мальчишки, который тебе в сыновья годится. Ты перешел черту, ростовщик. А с теми, кто берет в заложники мой тыл, я переговоров не веду.

Лицо Красовского в ту же секунду потеряло всякое подобие человеческой теплоты, превратившись в хищную, мертвую маску.

— Жаль, — сухо бросил банкир. — Солдаты никогда не умели считать выгоду. Значит, ты сдохнешь прямо здесь, пехотинец.

Мужчина резко щелкнул пальцами.

Пространство пентхауса дрогнуло, рассыпаясь со звоном разбитого хрусталя.