Режиссер задрал заплаканное лицо, с отчаянием глядя на стоящего перед ним рыжего юношу:

— Скажи мне, что происходит! Те машины у котельной, этот разгром… Они же убьют ее, Нико! Просто собьют во дворе и свалят на гололед! Надо в милицию бежать, надо звонить в область, надо…

— Заткнись, — негромко, но с такой ледяной, сокрушительной тяжестью произнес Нико, что Костя мгновенно захлебнулся собственным криком, осекшись на полуслове.

Воздух в тесной комнате общежития застыл, налившись тяжестью свинцовой плиты.

Оконные стекла тихо, жалобно задребезжали в пазах: невидимый вихрь третьего круга, повинуясь воле хозяина, на долю секунды прижал атмосферное давление к полу, выжигая остатки паники. Нико стоял над дрожащим приятелем, глядя сквозь него с той пугающей высоты, с которой древние полководцы смотрели на горящие переправы.

Столетний опыт войны с Бездной разложил партию на простые, ясные слагаемые.

Вадим Красовский не просто запугивал. Старый ростовщик и манипулятор сознательно выстраивал капкан. Он знал, что Нико не станет сидеть сложа руки. Он ждал, что разъяренный маг ветра, движимый благородной яростью, сорвется с катушек, ворвется в здание районного отдела полиции с оружием в руках, разметет дежурную часть воздушными таранами и попытается отбить Бориса силой.

И в эту самую секунду захлопнется настоящая ловушка.

У входа будут дежурить телевизионные группы центральных каналов, спецназ ФСБ и десятки скрытых камер. Красовскому не нужно было убивать Нико лично на улице города: ему было достаточно выставить его безумным вооруженным террористом, психопатом-одиночкой, объявив на всю страну план «Перехват» и задействовав армейские части. А пока Нико будет отбиваться от пуль регулярных войск, верховный архимаг Иллюзий спокойно снесет училище, заберет монастырский разлом и выпьет души оставшихся заложников без единого свидетеля.

«Дешевый трюк, ростовщик, — подумал Нико, глядя на экран с фотографией чужой матери. — Ты привык играть жизнями смертных, как фигурами на доске. Но ты забыл главное правило нашей старой коллегии: буря никогда не бьет туда, где ее ждут».

Парень медленно опустился на корточки перед Костей, протянул руку и крепко, до хруста сжал плечо дрожащего режиссера сквозь болотный свитер:

— Слушай меня внимательно, Птицын. Смотри мне в глаза.

Костя судорожно поднял мокрый, перепуганный взгляд.

В серебряных радужках Нико не было страха, злости или суеты. Там царил лишь холодный, расчетливый покой глубокого колодца, заглянув в который, парень внезапно почувствовал, как первобытная паника внутри отступает, уступая место тяжелому оцепенению.

— С твоей матерью ничего не случится, — раздельно, вбивая каждое слово прямо в сознание друга, произнес Нико. — Им не нужна пожилая женщина в Каменске. Она — наживка, чтобы ты визжал, а я побежал ломать двери вслепую. Если они тронут ее сейчас, они потеряют рычаг давления. У нас есть время.

— С-сколько?.. — заикаясь, выдохнул Костя.

— До вечера. Ты сейчас встаешь, умываешься ледяной водой и садишься на кровать. Запираешь дверь на оба оборота и цепочку. Никому не открываешь, к окнам не подходишь, на звонки с незнакомых номеров не отвечаешь. Если кто-то начнет ломать замок — вылезаешь через форточку на пожарную лестницу и бежишь к коменданту. Ты понял меня?

— А ты… ты куда? — Костя вцепился в рукав его черного кейпа. — Нико, не делай глупостей! Там ОМОН, там полиция, тебя убьют!

— Меня трудно убить, Костик, — Нико чуть заметно усмехнулся краешком губ, поднимаясь во весь рост и одергивая полы пальто. — Особенно тем, кто привык воевать чужими руками. Я иду вытаскивать дядю Борю.

— Как?! Ты собрался штурмовать райотдел?!

— Зачем штурмовать, если можно просто зайти в гости и вежливо побеседовать со следователем? — парень достал из кармана артефактную кепку и привычным движением натянул ее до самых бровей, скрывая серебряный блеск глаз. — Закон у нас суров, режиссер. Но в руках грамотного постановщика любая казенная трагедия легко превращается в фарс. Сиди тихо. Я скоро вернусь.

Нико шагнул к двери, повернул ключ в замке и выскользнул в полутемный коридор общежития, растворяясь в утренней серости.

В кармане его нового пальто ровно гудела защищенная флешка с компроматом из сейфа полковника Зубова, а в груди звенел Третий круг магии. Партия переходила в эндшпиль, и Нико собирался поставить столичным кукловодам шах на их собственном поле.

В двухэтажном кирпичном здании районного отдела полиции время словно застряло в начале девяностых годов прошлого века.

Узкие коридоры второго этажа встретили глухой тоской казенного быта: стены до половины были выкрашены ядовито-зеленой масляной краской, выше которой шла потрескавшаяся, пожелтевшая от многолетнего табачного дыма побелка. Под ногами волнами вздувался драный коричневый линолеум, прихваченный по краям ржавыми жестяными полосами, а в воздухе стояла густая, въедливая смесь из дешевого курева, дешевого растворимого кофе из пакетиков «три в одном», мокрой шерсти форменных шинелей и кислого запаха хлорки из обезьянника на первом этаже.

Где-то в глубине дежурной части надсадно трещал старый матричный принтер, в кабинетах монотонно стучали по клавишам уставшие дознаватели, а под потолком с мерзким зудением мигала полудохлая люминесцентная лампа.

Нико сидел на продавленном деревянном стуле возле кабинета номер двадцать четыре, вжав голову в плечи и старательно изображая крайнюю степень студенческой робости.

Его новое черное пальто-кейп было небрежно расстегнуто, открывая вытянутую серую толстовку с капюшоном, купленную в ближайшем переходе за пятьсот рублей. Студент сутулился, прятал кисти рук в рукава, нервно теребил завязки и поминутно шмыгал носом, глядя в пол из-под глубоко нахлобученной на лоб кепки. Проходившие мимо опера в помятых пиджаках и дежурные сержанты с папками даже не задерживали на нем взгляд: обычный перепуганный сопляк с первого курса, которого вызвали на опрос по мелкой краже или драке на дискотеке.

Впрочем, за этой невзрачной ширмой внутри парня шла филигранная работа мастера третьего круга.

Под козырьком кепки серебряные радужки пульсировали в тончайшем режиме микроакустического сканирования. Внутренний резервуар юноши, напитавшийся первородной мощью Сердца Разлома, позволял творить со стихией воздуха вещи, граничащие с абсолютной физической невозможностью.

В десяти метрах по коридору за массивной филенчатой дверью с надписью «Старший следователь следственного отдела майор юстиции Громыко А.В.» шло закрытое совещание.

Обычный человек не услышал бы сквозь толстое дерево и слой войлочной обивки даже приглушенного бубнежа. Но Нико и не пытался слушать через дверь.

Парень направил тончайший, не толще швейной иглы, луч спрессованного воздуха вдоль плинтуса, вывел его через форточку коридора на улицу и мягко прижал к наружному оконному стеклу кабинета следователя.

Старое советское стекло в двойной раме вибрировало от каждого произнесенного внутри слова, работая как гигантская мембрана чувствительного студийного микрофона. Нико оставалось лишь снимать эти микроколебания встречным потоком разреженного эфира и транслировать звук прямо себе в слуховой нерв, полностью отсекая шум коридора.

Картинка и звук в голове мага развернулись с кристальной четкостью, будто он сам сидел на подоконнике в полуметре от говоривших.

В кабинете майора Громыко было накурено до синевы.

Сам хозяин кабинета — одутловатый мужик лет пятидесяти с сальными залысинами и расстегнутым воротником форменной рубашки — сидел за заваленным бумагами столом, нервно помешивая ложечкой мутную жижу в треснувшей кружке с надписью «Лучшему оперу».

Напротив него в глубоком кожаном кресле для посетителей вальяжно расположился холеный молодой человек в безупречно сидящем темно-синем костюме-тройке от итальянского ателье. На холеном запястье гостя тускло поблескивали платиновые часы, а на столе перед ним лежал тонкий кожаный портфель с тисненой золотой эмблемой — треугольником, внутри которого сплетались две змеи.