Но освещение сейчас работало едва ли в четверть накала. В синеватом полумраке, точно посередине зала, стоял человек.
Мужчина лет сорока пяти, неестественно худой, с впалыми щеками и тонкими седеющими висками. На нем были темные выглаженные брюки и белый медицинский халат нараспашку — мятый, с оторванной верхней пуговицей, словно его наспех накинули прямо в процедурном кабинете. На бледном, землистом лице выделялись глубоко запавшие глаза, в которых не отражался свет ламп: зрачки были расширены до самых краев радужки, заливая глазницы сплошной мутной смолой.
Из-под воротника халата вдоль шеи мужчины вверх тянулись тонкие серебряные проводники, впаянные прямо в основание черепа за ушными раковинами. На висках темнели аккуратные хирургические шрамы от трепанации, вокруг которых кожа пульсировала ядовито-сиреневыми прожилками.
Штатный менталист филиала. Бывший главврач закрытого психоневрологического диспансера, а ныне — живой распределительный узел и цепной пес Вадима Красовского.
— Ты не должен был спускаться сюда, юноша, — голос доктора звучал тихо, сухо и шелестяще, словно шелест сухих осенних листьев под подошвой. — Я чувствовал, как гаснут огоньки наверху. Ты усыпил их так мягко… Без боли. Ты бережешь чужие нервы. Какая редкая, какая нелепая в наше время патология.
— Не жалуюсь на здоровье, доктор, — Нико остановился в десяти шагах, не опуская ладони с рукояти фальшиона за спиной. — А вот вам явно не помешал бы хороший терапевт. В голове замыкает, проводка искрит.
— Ирония — это примитивная форма психологической защиты от травмы, — менталист медленно поднял руку, поправив несуществующие очки на переносице. — Но вы не можете защититься от того, что уже живет у вас внутри. Я вижу трещины в вашей душе, мальчик. Они такие глубокие… Такие древние. Сколько сотен лет вы носите в себе эту гарь?
Мужчина щелкнул сухими, узловатыми пальцами.
Тяжелые герметичные двери за спиной Нико с оглушительным лязгом захлопнулись. В тот же миг под потолком с мерзким визгом ожили скрытые пси-излучатели — массивные медные тороиды, замаскированные под вентиляционные короба. По бетону тира прокатилась волна липкого, ледяного холода.
Реальность задрожала и треснула.
Стены подземного тира начали стремительно таять, осыпаясь хлопьями горячего черного пепла. Запах пороха и оружейной смазки мгновенно сменился удушливым смрадом обугленной плоти, серного чада и раскаленного камня. Бетонный пол под ногами превратился в растрескавшийся базальт передового бастиона Келя.
Небо над головой взорвалось багрово-алым заревом пожарища. Вокруг, куда ни глянь, высились горящие циклопические шпили цитадели, рушащиеся под ударами хтонических титанов. Воздух раздирали тысячи предсмертных криков: гарнизон Небесного Престола погибал внизу, на внешних стенах, заживо сгорая в потоках кислотной лавы.
А прямо перед Нико, на ступенях разрушенного алтаря Времени, лежала Селена.
Хрупкая девушка-хрономантка с перерезанным горлом, из которого толчками хлестала черная оскверненная кровь. Она скребла ногтями по окровавленному мрамору, поднимая к Нико лицо, искаженное нечеловеческой мукой, и беззвучно шевелила побелевшими губами:
«Ты бросил нас, Нико… Ты сбежал, великий магистр. Ты спас свою шкуру, а нас оставил гореть. Трус. Клятвопреступник. Убийца…»
Морок был скроен с филигранной точностью мастера школы Разума. Вадим знал, по каким струнам бить: образ Селены, гибель братьев по ордену и вина за преждевременный побег сквозь воронку времени были единственной настоящей раной в душе ветерана. Ментальное давление давило на виски тоннами свинца, парализуя волю, заставляя колени дрожать, а сердце — сжиматься в ледяной комок отчаяния.
— Покайся, — шептал голос доктора, звучавший отовсюду и ниоткуда, переплетаясь с завыванием огненного шторма. — Сложи оружие. Твой бой окончен полвека назад. Ты просто призрак в чужом, мертвом теле. Усни… Усни и сгори вместе с ними…
Нико опустил голову. Плечи парня мелко подрагивали, пальцы разжались, выпустив ремень за спиной.
— Вот так… — сладко журчал морок. — Прими покой…
И в этот миг из-под опущенного козырька кепки раздался не стон и не всхлип, а тихий, низкий, утробный смех.
— Твой хозяин всегда был бездарным драматургом, доктор, — Нико медленно поднял лицо.
Серебряные глаза мага горели ровным, безжалостным светом, в глубине которого не осталось ни капли сомнения или страха. Черный ободок Бездны пульсировал вокруг зрачков с абсолютным превосходством.
— Селена никогда не скулила перед смертью, — произнес юноша, и каждое его слово отдавалось в замкнутом пространстве тира низким металлическим гулом. — Она плевала в морды тварям и улыбалась, запуская ритуал. А ты пытаешься пугать столетнего полководца картиной, на которую я смотрел сорок лет подряд? Ты перепутал клинику, лекарь. Здесь диагнозы ставлю я.
Нико не стал тратить силы на ментальное фехтование с чужой иллюзией. Архимаг воздуха никогда не спорит с миражами — он просто сносит декорации вместе со сценой.
Юноша глубоко, жадно вдохнул полной грудью, до отказа заполняя обновленные легкие второго ранга. В солнечном сплетении яростно взревел сжатый вихрь энтропии. Вся доступная мана, напитавшаяся эссенцией поглощенных кристаллов, хлынула в голосовые связки и резонаторы черепа.
Нико сомкнул ладони перед лицом в форме рупора и издал один-единственный короткий крик.
Это не было человеческим звуком. Это был акустический таран Небесного Престола, помноженный на разрушительный резонанс Бездны.
Сверхсжатая звуковая волна колоссальной амплитуды сорвалась с губ мага, превратившись в физический конус абсолютного кинетического разрушения. Воздух в подземном тире сдетонировал, словно внутри разорвалась противотанковая мина.
БА-А-АХ!
Звуковой удар сорвал морок за долю секунды. Горящие шпили Келя, кровавый алтарь и призрак Селены лопнули, как тонкая мыльная пленка, обнажив серые бетонные стены тира.
Но волна пошла дальше.
Медные пси-излучатели под потолком с треском смяло в лепешки, их обмотки полыхнули снопами искр и осыпались градом раскаленной меди. Броневые щиты пулеуловителей в конце зала со звоном прогнулись, веером выплюнув накопленный свинец, а все люминесцентные лампы в помещении взорвались одновременно, осыпав пол дождем стеклянной пыли.
Но главный удар пришелся точно в фигуру в белом халате.
Менталиста буквально смело с огневого рубежа. Звуковая волна встретила тело доктора в упор: барабанные перепонки несчастного лопнули с сухим, влажным хлопком, брызнув фонтанчиками крови на воротник халата. Из носа, глаз и уголков рта мужчины хлынула темная юшка. Серебряные проводники в черепе разорвало перегрузкой, и доктор, перекувырнувшись в воздухе, с глухим треском впечатался спиной в бетонную стену под заклинившими мишенями.
Мужчина сполз по стене в кучу стреляных гильз, судорожно хватая ртом воздух и скребя ослабевшими пальцами по бетону.
Нико подошел к поверженному врагу неспешным, размеренным шагом. Фальшион в его правой руке тускло поблескивал матовой сталью, отражая аварийные всполохи искрящей проводки.
— Сеанс психотерапии окончен, доктор, — холодно произнес Нико, опуская кончик клинка к ключице нападающего. — Платить за прием будете наличными или здоровьем?
Мужчина дернулся в конвульсиях. Его ослепшие, залитые кровью глаза безумно блуждали по полутемному подвалу, но внезапно судорога прекратилась.
Тело менталиста неестественно выпрямилось, словно его вздернули на невидимых веревках. Мускулы лица разгладились, дыхание выровнялось, а из разорванного динамика речевого модуля, вживленного под ключицей доктора, с легким радиочастотным треском полился совершенно другой голос.
Холодный, выверенный до миллиметра, бархатный аристократический баритон, в котором звенела надменная сталь столичного хозяина жизни.
— Акустический резонанс третьей гармоники… — произнес голос Вадима Красовского сквозь хрип умирающего тела. — Какая грубая, неизлечимая армейская прямолинейность. Я надеялся, что за пятьдесят лет в небытии твой ограниченный мозг научился хоть чему-то, кроме как ломать мебель звуковыми хлопками, Нико.
