Второй ранг. Уровень, на достижение которого в тепличных условиях академий уходили годы изнурительных медитаций, был взят за одну кровавую ночь посреди глухого сосняка.

Нико поднял голову и открыл глаза.

Мир изменился навсегда.

Привычная ночная темнота отступила, распавшись на тысячи тончайших информационных слоев. Нико видел тепловые контуры остывающих туш монстров, сквозь стволы сосен просвечивали спящие птицы на ветвях, а над самой поляной медленно таяли грязные, лиловые следы пространственного шва. Но главное — он видел ауры. Тонкие, мерцающие оболочки жизненной силы, пронизывающие каждую травинку, каждый лист и каждый камень.

Его собственные серебряные радужки теперь пульсировали едва заметным черным ободком по краю, в глубине которого плясали крошечные искры потустороннего пламени.

Малик де Сад стоял в паре шагов, неторопливо натягивая чистые белые перчатки и критически оглядывая результат своей работы.

— Ну надо же, — протянул демон, поправляя галстук-бабочку. — Пациент скорее жив, чем мертв. И даже на ногах стоит без посторонней помощи. Какая досада, а я уже приготовил пару прекрасных траурных речей для твоего некролога.

— Рано хоронишь, портняжка, — голос Нико изменился. В нем больше не было юношеской ломкости — теперь он звучал низко, с вибрирующим металлическим подтоном, от которого сухие ветки под ногами слегка завибрировали. — Работа выполнена сносно. Костюм цел?

— Ткань от «Malik Gray» бессмертна, в отличие от твоих мозгов, — фыркнул куратор, пряча трость за спину. — Скажи спасибо, что я списал за эту операцию всего четыре сотни очков с твоего счета за поверженного вожака. Считай это скидкой постоянному клиенту за вредность условий труда.

Демон подошел вплотную, заглянув своими горящими углями прямо в преображенные серебряные глаза мага:

— Ты получил второй ранг, Осеев. И силу, о которой твои напыщенные коллеги по гильдиям даже не мечтали. Но запомни: демонический ветер не терпит слабости. Дашь слабину, потеряешь контроль над гневом — и энтропия сожрет твои новые связки быстрее, чем ты успеешь сказать «мама». А теперь подбери свою железяку и приведи поляну в порядок. Скоро рассвет, а твои друзья в лагере уже начинают ворочаться в спальниках.

Силуэт Малика растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах полыни и растаявшую в тумане усмешку:

— И не забудь поцеловать ту блондинку с исторического. Она заслужила увидеть победителя во всей красе.

Нико усмехнулся, подошел к туше мертвого вожака и одним легким, почти небрежным движением выдернул тяжелый фальшион из расколотого черепа монстра.

На лезвии не осталось ни капли грязи: темный ветер, послушный малейшему импульсу мысли, мгновенно слизал черный ихор, превратив его в горстку сухого пепла.

Впереди было утро. Новая сила требовала обкатки, а в лагере реконструкторов рыжего победителя бугуртов ждали живые люди, понятия не имевшие, какая бездна только что прошла в полукилометре от их палаток.

Рассвет над монастырской поляной поднимался неохотно, словно продираясь сквозь слой мокрой ваты. Белесый заморозок выбелил жухлую траву и брезентовые скаты сотен палаток, а по низинам все еще полз густой речной туман, пахнущий стылой водой, тиной и гарью потухших кострищ.

Лагерь оживал медленно и со скрипом.

Первым признаком жизни стал утробный кашель Бориса, выбравшегося из командирского шатра на четвереньках. Предводитель «Северного Клыка» выглядел так, будто вчера его лично пропустили через камнедробилку: борода всклокочена, под глазами залегли синяки цвета спелого баклажана, а на широком лбу красовался лиловый отпечаток от заклепки шлема, в котором кузнец, судя по всему, и уснул.

— Воды… — просипел кузнец в пустоту, хватаясь за деревянную подпорку навеса. — Если в этом проклятом лесу осталась хоть капля жидкости без градуса, продам душу первому встречному лешему.

— Держи, страдалец, пока печень окончательно не отвалилась, — Нико протянул ему эмалированную полуторалитровую кружку, от которой поднимался густой пар с ароматом смородинового листа и чабреца.

Борис вцепился в кружку обеими трясущимися ручищами, припал к оббитому краю и сделал несколько жадных глотков. Пар валил из его ноздрей, как из выхлопной трубы трактора, пока он не выдохнул со звучным стоном облегчения:

— Живой… Мать честная, Осеев, откуда у тебя кипяток в такую рань? И почему ты сидишь свежий, будто не медовуху с нами глушил до трех часов, а на минеральных водах в санатории отмокал?

Нико лишь усмехнулся, подбросив в костер сухую сосновую ветку.

Парень сидел на бревне у огня, вытянув длинные ноги и лениво наблюдая за пляской рыжих языков пламени. Артефактная кепка от «Malik Gray» была надвинута до самых бровей, пряча обновленный взгляд: черный ободок вокруг серебряных радужек при дневном свете выглядел чересчур хищно. Зато графитовый спортивный костюм сидел на нем безупречно. Ткань Бездны за пару часов до рассвета полностью растворила в своей структуре ядовитую слизь, следы крови и болотную глину, превратившись в идеально чистое полотно без единого пятнышка или залома.

После ночной полостной операции от де Сада тело чувствовало себя великолепно. Никакой ломоты в суставах, никакой слабости в мышцах — связки второго ранга отзывались упругой, хищной легкостью, а в солнечном сплетении ровно и тяжело ворочался темный вихрь, напитавшийся эссенцией уничтоженного Альфа-вожака.

— Режим надо соблюдать, дядь Борь, — невозмутимо отозвался рыжий. — Чай на травах кровь чистит лучше любого рассола.

— Умный больно стал, философ, — проворчал кузнец, шумно усаживаясь рядом на чурбак и прижимая горячую кружку к виску. — Гляди, девки наши тоже выползают.

Из соседней палатки, кутаясь в длинный шерстяной плед поверх толстого вязаного свитера, вынырнула Марина. Девушка зябко передернула плечами, щурясь на холодное солнце, и, заметив Нико, слабо улыбнулась. На ее щеках горел свежий румянец, а темные волосы были собраны в небрежную утреннюю косу.

— Доброе утро, победители, — голос ее звучал хрипловато со сна. — У вас чай остался? А то Данила в шатре так храпит, что брезент вибрирует, голова раскалывается.

— Садись ближе к огню, согреешься, — Нико подвинулся, освобождая место на бревне, и налил девушке свежего отвара в запасную кружку.

Марина опустилась рядом, прижавшись плечом к его олимпийке. Девушка с легким удивлением провела пальцами по рукаву парня:

— Слушай, Нико… А ты вообще переодеваешься? На тебе вчера в бугуртах три человека упали, грязища стояла до ушей, а костюм чистый, будто ты его только из магазина забрал. Даже порошком стиральным пахнет.

— Нанотехнологии оборонного сектора, — подмигнул парень. — Грязеотталкивающая пропитка с ионами серебра. Отец из столицы прислал для полевых выездов.

— Брешет твой отец, цыгане на вокзале ему этот балахон всучили, — буркнул Борис, но без прежней злости, скорее по инерции.

Мирный утренний треп прервался неожиданно и резко.

Со стороны дальнего соснового бора послышался глухой треск валежника, перемежаемый громким, отборным матом. Спустя минуту на опушку вывалились трое: рыжебородый Леший, двое бойцов из самарского клуба и заспанный Кабан, на ходу натягивающий на широкие плечи телогрейку. Лица у всех четверых были белее утреннего инея.

— Боря! — заорал Леший, спотыкаясь о кочки и размахивая руками. — Секира, бросай кружку, пошли скорее! Там такое… Там пиздец полный!

Кузнец нахмурился, тяжело поднимаясь на ноги:

— Чего разорались на весь монастырь? Опять казанцы чужой шатер перевернули?

— Да какой шатер, нахрен! — подбежал запыхавшийся Данила, утирая мокрый лоб ладонью. Глаза здоровяка были круглыми от неподдельного ужаса. — Там в полукилометре от опушки просеку раскатало! Будто бульдозер прошел или вертолет рухнул! Сосны толщиной в два обхвата с корнем вывернуты, земля вся перепахана, а в овраге яма выбита, словно фугасом шарахнуло!