— Достаточно! — сказал Эдвин.

— Достаточно? Мне в своё время не хватило, я искал и другие случаи. Моих родителей убила такая же тварь, Эдвин. Мне было одиннадцать. Существо поселилось в помощнике отца и вытягивало тепло из всего вокруг. Сначала из комнаты, потом из людей. В середине лета дом покрылся льдом изнутри. Мать нашли возле двери, отец не дошёл до лестницы. Я остался жив только потому, что ночевал у товарища. Я вырос и начал собирать такие случаи. Искал медицинские записи, отчёты дознавателей, личные дела, детские обследования. Покупал копии, платил архивистам, воровал… Если собираетесь составлять обвинение, внесите и это.

Он махнул рукой в сторону узкой двери рядом со шкафом. Только теперь я заметил за ней полки, забитые папками. Их были десятки, может, больше сотни. Некоторые выглядели совсем старыми, другие — свежими, с аккуратными ярлыками.

Вот что Варрен сохранял в порядке. Не спальню, не одежду, не собственный дом. Архив.

— И знаешь, что я обнаружил? Все подтверждённые носители были похожи на Корбина.

Отец медленно повернул голову ко мне, потом снова к Варрену.

— Чем?

— Показателями.

— Слабой проводимостью и плохим резервом?

Варрен уставился на него, потом вдруг расхохотался так искренне, что даже вытер выступившие слёзы.

— Слабой проводимостью! Эдвин, твой сын был здоров как бык! Стоит отдать вам, Даллосам, должное: за всю практику почти не видел детей с настолько хорошей энергетикой! Основные каналы ровные, узлы чистые, резерв рос куда быстрее возрастной нормы, восстановление было великолепным! Ментальные показатели вообще выдающиеся.

Я почувствовал, как ладонь сама сильнее стиснула край кресла.

— Тогда почему…

— Потому что плохая проводимость, его слабость и тело доходяги — дело моих рук, разве не очевидно? Это я портил Корбину каналы! Медленно, осторожно, год за годом. Серокорень удобен именно тем, что в малых дозах не убивает здоровую ткань, а мешает ей расширяться под нагрузкой. Я давал немного, потом прекращал, смотрел, как идёт восстановление. Если организм слишком хорошо исправлял повреждение, возвращал препарат. Позже пришлось повышать дозы.

Я вспомнил настоящего Корбина. Тренировки, где мальчишка не успевал за остальными. Рейна, который всё делал лучше. Мать, просившую наставников не перегружать сына. Хорна, который видел слабость, но искал её причины в неправильной подготовке.

Эдвин заговорил очень тихо:

— Зачем?

Варрен посмотрел на меня.

— Есть показатели, которые почти никто не проверяет при обычных детских обследованиях. Коэффициент обратного отторжения, симметрия вторичного отклика, глубина ментального якоря, чистота собственного энергетического отпечатка, реакция тканей на чужой резонанс. Для обычной жизни они ничего не значат. В основном они имеют значение для целителей, которые работают с тяжёлыми ментальными повреждениями, чужой маной, проклятиями и некоторыми видами памяти. Так вот, твой сын — идеальный проводник. У любого человека есть собственный энергетический рисунок. Если в него слишком сильно влить чужую ману, тело сопротивляется. Если менталист лезет глубоко, разум пытается вытолкнуть чужое присутствие. Если внешний отпечаток давит на ядро, возникает отторжение. У Корбина отторжение почти отсутствовало. Чужой поток входит, а тело не рвётся — подстраивается. Чужой ментальный ритм касается сознания, и структура не ломается — синхронизируется. При этом собственный ментальный якорь достаточно крепок, чтобы сосуд пережил процесс.

Я мгновенно использовал «Метку приоритета» на себя.

Навык активировался сразу. Я почувствовал напряжение челюсти и расслабил её. Заметил, что плечи едва поднялись, и вернул их на место. Дыхание стало слишком мелким — выровнял. Пальцы чуть сжали ткань и тут же расслабились. Я убрал все реакции, которые выдали бы мою тревогу. Ведь Варрен был прав — я не Корбин. Я умер в другом мире. Потерял сознание на грязном полу собственного подъезда, а потом очнулся в теле Корбина.

Главное сейчас не превратиться в неподвижную куклу. Пятнадцатилетний мальчишка, услышавший подобное, обязан что-то чувствовать. Непонимание, страх, обиду. Я позволил бровям слегка сойтись и смотрел на Варрена так, как смотрел бы человек, которому пьяный лекарь рассказывает безумную теорию о чудовищах.

— Хочешь даты, Эдвин? — спросил Варрен. — Я помню их лучше собственных дней рождения. Двадцать семь лет назад, Майен Тросс уничтожил северную башню Эль-Рена. Семьдесят три погибших. Эсса Вейл, та самая учительница. Девятнадцать лет назад. Сорок один погибший непосредственно, ещё девятнадцать умерли позже или покончили с собой. Хейр Коль, семнадцать лет назад. Коронные бумаги называют это пространственным искажением. Дом превратился в дыру, откуда хлынули твари.

Варрен бросил папку на стол.

— Одиннадцать случаев, где я нашёл достаточно полные медицинские данные. Ещё семь с обрывочными сведениями. У подтверждённых носителей одна и та же особенность: исключительно низкое отторжение чужого энергетического рисунка. В детских обследованиях это видно заранее, если знать, куда смотреть.

— Одиннадцать человек, — произнёс Эдвин. — И на основании одиннадцати человек ты решил калечить ребёнка?

— Да!

Ответ прозвучал без колебаний.

— Ты мог прийти ко мне.

Варрен скривился.

— И что бы ты сделал?

— Нашёл специалистов.

— Ты бы нашёл лучших коронных целителей, привёз бы исследователя из столицы, оплатил артефакты, поднял старые архивы. А затем начал бы исправлять то, что счёл болезнью. Ты всю жизнь так решаешь проблемы, Эдвин. Корбин слаб? Лучший наставник! Плохо восстанавливается? Дорогой состав! Не справляется с группой? Домашние занятия. Узкие каналы? Значит, нужно расширить!

— Потому что ты говорил мне, что они больны!

— Поэтому я и говорил! — Варрен даже рассмеялся, но теперь в смехе уже не было веселья. — Если бы я сказал правду, ты бы немедленно начал делать из идеального проводника ещё более сильный сосуд!

— Перед испытанием ты увеличил дозу. Ты попытался сделать моего сына калекой.

— Я сделал его безопасным!

Они стояли друг напротив друга. Эдвину было больно: его предал тот, кому он когда-то помог выбраться из нищеты, с кем учился, ходил за Арку, кому позволил входить в спальни своих детей и принимать решения об их здоровье. Варрен же, похоже, считал, что именно этой дружбой оправдано всё сделанное и не испытывал ничего кроме облегчения и веселья.

— Я старался сделать Корбина как можно слабее, Эдвин. Не убить. Этого я не смог бы сделать с твоим ребёнком. Но слабое тело, плохая проводимость, маленький резерв, почти никакой боевой подготовки — это шанс, — заплетающимся языком сказал лекарь. — Если однажды внутрь войдёт тварь, она не сможет убить твою семью сразу. За это время вы успеете понять, что произошло, и уничтожить её.

У меня внутри поднялась волна злости. Захотелось разбить кувшин о голову Варрена.

— Срыв испытания должен был поставить точку, — продолжил Варрен. — После него Мира окончательно запретила бы серьёзную подготовку. Хорн перестал бы пытаться тянуть Корбина в бойцы. Система позже предложила бы что-нибудь безопасное: архивиста, гравера, лекарского помощника. Мне было всё равно, кем он станет, главное, чтобы он не получил силу, с которой однажды сможет уничтожать кварталы.

— Ты до сих пор считаешь себя правым?

— Да! Я знаю, что сделал доброе дело.

Вот теперь отец посмотрел на бывшего друга с откровенной брезгливостью.

— Обыщите дом. Заберите все папки из архива, препараты, личные записи, переписку, медицинские журналы. Потом доставьте безумца в участок.

— Да, милорд.

Гвардейцы двинулись к Варрену.

— Едем домой, сын.

Я поднялся. Мне требовалось показать то, что от меня сейчас ожидали: растерянность, обиду, может быть, немного злости. Не слишком театрально. Настоящий Корбин, скорее всего, вообще не нашёл бы слов после такого разговора. Я посмотрел на Варрена, позволил себе задержаться на нём на секунду дольше, затем отвернулся и пошёл за отцом.