Меня охватывает почти детское изумление: да, я хотел сделать именно это, но не ожидал, что действительно смогу!

Рейн нападает снова, однако теперь я не жду окончания обмана. Стоит ему начать поднимать плечо, как я смещаюсь вперёд и внутрь дистанции. Для защиты от такого финта нужно лишить противника пространства, пока он занят ложным движением. Я именно так и поступаю. Он не успевает перевести ложный удар в настоящий, а моё оружие уже перекрывает нужную для атаки линию. Чтобы не наткнуться на встречный удар, Рейну приходится отказаться от приёма и отступить.

— Теперь смените приём, — произносит Хорн, нарушая напряжённую тишину. — Шаг назад и удар на возврате. Делайте, пока я не остановлю.

Цикл повторяется. В первый раз Рейн обманывает меня полностью. Во второй его оружие лишь скользит по жилету, в третий клинки сталкиваются, а на четвёртой попытке мы отвечаем одновременно. Приходится угадывать не сам удар, а решение перед ним: если Рейн уходит наружу и переносит вес слишком рано, обратный шаг последует сразу; значит, нельзя тянуться за ним оружием, нужно сократить выпад и оставить клинок между нами. Я формулирую это почти на ходу, пробую — и снова поражаюсь, когда ноги послушно удерживают равновесие.

— Захват оружия после сближения! — резко командует Хорн.

На этот раз мне хватает четырёх повторений, на следующую технику уходят три. Каждый новый приём Рейна я схватываю на лету: первая попытка почти наверняка заканчивается его успехом, потому что я с ним не знаком, вижу его впервые, вторая оставляет за ним преимущество, третья превращается в честное столкновение, а после четвёртой приём становится опаснее уже для него, потому что я неизменно бью на опережение.

Метка удерживает Рейна в центре внимания, но новый навык связывает картину боя в единое целое. Положение стопы предупреждает о повороте бедра, бедро выдаёт направление, напряжение пальцев подсказывает, собирается ли противник остановить клинок и сделать иной удар, или вложиться в этот. Каждый новый повтор будто дополняет модельку противника, как какого-нибудь персонажа в игре и постепенно Рейн перестаёт казаться неуловимым.

Я не становлюсь быстрее него, нет. Просто всё реже начинаю запаздывать. За это приходится платить: плечи тяжелеют, предплечье сводит от постоянных столкновений, поясницу ломит, а ноги после каждого выпада возвращаются в стойку через упрямую боль. Пот стекает по виску, рубаха липнет к груди, стеганная защита кажется все более тяжелой, но останавливаться мне не хочется. Усталость больше не констатирует мою слабость — она показывает, что я по-настоящему работаю, напрягаюсь. И боль в мышцах не заставляет меня морщиться, она почти радует. Что может быть приятнее для мужчины, чем сражение на равных с сильным противником? Разве что победить его, но до этого мы тоже когда-нибудь доберёмся.

Интерлюдия

Обычно человек сперва должен понять объяснение наставника, правильно выполнить движение или прием, а затем повторить его столько раз, чтобы тело перестало ждать указаний от головы и действовало само. Это называлось «рефлекс».

Рефлекс складывался медленно: лишь после сотен повторений ученик начинал защищаться раньше, чем успевал подумать о том, что стоит защититься. Хорн знал цену этому пути. Он видел кровавые мозоли на руках новобранцев, видел, как взрослые бойцы с проклятиями десятки часов переучивали неверное движение, как ветераны погибали из-за привычки, когда-то спасавшей им жизнь, и как молниеносно двигались Полевые бойцы, мгновенно реагировали на опасность и применяли наработанные приемы. Тело было упрямым учеником; его можно было убедить только через боль, время и многочисленные повторения.

Корбина он помнил совсем другим мальчиком — тем, кто пугливо щурится при выпаде противника, а при столкновении клинков может закрыть глаза. Хорн годами учил мальчика хотя бы не закрывать глаза при ударе.

Теперь же промежуточные ступени и десятки часов словно исчезли. Корбин по-прежнему уступал Рейну: оставался болезненно слабым, быстро уставал, не обладал ни его скоростью, ни выносливостью, ни накопленным годами опытом. И всё же двигался так, будто родился на досках тренировочного зала.

Это перестало походить на обычное обучение. Он перенимал стойку Рейна, повторял его работу кистью, встречал финты, предугадывал продолжение и отвечал контрприемом, хотя никто не объяснял ему, как именно следует отвечать. Увиденное будто не запоминалось, а сразу переплавлялось в опыт, минуя часы повторений.

Стоило прищуриться и расфокусировать взгляд, и внутри обозначенного белой краской круга будто бы двигались два Рейна, техничных и быстрых.

— Повтори первый финт, но задержи перевод, — приказал он Рейну. — Затем начни так же, а закончи прямым ударом.

Первая изменённая атака прошла, и деревянный клинок ткнулся Корбину в бок. На второй попытке мальчик уже не поверил знакомому началу: сместился с линии, удержал гарду ближе к телу и заставил Рейна оборвать удар. По лицу Корбина расползлась довольная улыбка, слишком простодушная для человека, который только что проделал нечто невозможное. Хорн видел подобные улыбки у юнцов после первого удачного выпада. Обычно следом они получали по зубам и усваивали, что одна победа не делает их опытными бойцами.

Рейн начал нервничать. Сначала он недоверчиво хмурился после каждого отражённого удара, затем стал вкладывать в движения больше силы, хотя сам этого не замечал. На висках выступил пот, дыхание участилось, отточенные связки потеряли прежнюю лёгкость.

Хорн тренировал его с тех лет, когда деревянный меч был для мальчика длиннее руки, и знал все признаки его раздражения: чуть поднятый подбородок, излишне напряженные пальцы.

Корбин между тем улыбался. Похоже, он понимал, что продвинулся в тренировке, но не представлял, насколько. Он не прыгнул выше головы, он взлетел над всем этим городом.

Хорн обучал детей и взрослых, солдат и аристократов. Он видел классовые навыки, ускорявшие запоминание, знал мастеров с превосходной мышечной памятью и встречал людей, способных после одного показа точно повторить приём. Однако «повторить» не значило «понять». Обезьяна тоже может передразнить фехтовальщика. Даже опытный мастер, впервые столкнувшись с незнакомой школой, не превратит каждую полученную атаку в средство противодействия следующей. Такого просто не могло быть!

И всё же было. Происходило у него на глазах.

Он смотрел на Корбина и видел не болезненного ученика, внезапно взявшегося за ум, не способного мальчика и даже не молодого Тактика с необычной Меткой. В круге работал почти совершенный механизм: он принимал чужой способ боя, на ходу разбирал его на части, отбрасывал лишнее и осваивал полезное.

Хорн моргнул, но картина не исчезла. Деревянные клинки сталкивались, расходились и снова сходились, а Корбин с каждым обменом становился чуть лучшей версией себя. Ещё минуту назад он защищался от удара, а теперь уже использовал сам принцип этого удара против Рейна. Не копировал, как голем, дрессированная обезьяна или иная разумная тварь, а разбирал его на мельчайшие детали, понимал каждую и присваивал.

Так не учились.

Невозможно!

У старого вояки пересохло во рту. На обветренном лице впервые за много лет проступало выражение абсолютного потрясения. Хорн смотрел, как болезненный мальчишка, ещё недавно закрывавший глаза перед летящим мечом, шаг за шагом превращаетмя в СОПЕРНИКА ЕГО ПЛЕМЯННИКУ, которого он едва ли не с пеленок превращал в бойца, и внутри у него поднималось холодное, почти суеверное чувство, будто он видел бога во плоти.

Через двадцать минут тренировки руки у Корбина дрожали, дыхание вырывалось с хрипом и свистом, а после глубоких выпадов он возвращался в стойку через боль. Но его талант усталость не уменьшила.

Рейн сделал очередной выпад, ожидая уже знакомого ответа. Корбин начал именно так, как рассчитывал противник: сместил гарду, освободил линию и подготовил контратаку, которой пользовался в предыдущих обменах. Рейн перенёс вес, собираясь наказать его за предсказуемость, но в последний миг Корбин изменил продолжение. Новый приём не походил ни на одну из показанных сегодня техник: иной поворот кисти, слишком короткий шаг, непривычный угол клинка. По отдельности движения выглядели знакомыми, однако вместе складывались во что-то, чему Хорн его никогда не учил. Разгорячённый Рейн сам налетел грудью на деревянное остриё.