— И ты собираешься держать в нашем доме предателя.

— Да, я собираюсь его оставить.

— Под одной крышей с детьми?

Эдвин дернул плечом.

— У Холта нет доступа ни к лекарствам, ни к личным комнатам. Ключи от архива заменили сегодня утром под предлогом ревизии, счета теперь дублирует человек Марсдена, а за самим Холтом следят даже ночью. Каждый его разговор записывают, каждое предназначенное ему деловое письмо вскрывают, читают и запечатывают так, чтобы он ничего не заметил. Я хочу увидеть всю гнилую сеть людей, связанных с Холтом. Пока он чувствует себя в безопасности, он ведёт нас дальше.

— Не думаешь, что было бы куда проще допросить его в подвале?

— Уверяю тебя, дорогая, этой участи он не минует.

Миру это не успокоило.

— Эдвин. Сначала ты без ведома Корбина устраиваешь проверку его разума, теперь я узнаю, что в доме оставили человека, который годами помогал травить нашего сына. Сколько ещё решений, касающихся нашей семьи, ты принял один?

Эдвин почувствовал, как раздражение поднимается раньше ответа. Он изолировал Варрена, поставил наблюдение за Холтом, нанял молчаливых и действительно независимых целителей, перекрыл утечку сведений и сохранил всё это в тайне. Разве этого не хватает, чтобы его труд ценили?

— Я не вмешиваюсь в то, как ты ведёшь дом и распоряжаешься слугами. Пожалуйста, позволь и мне спокойно делать то, в чём я разбираюсь.

Мира несколько мгновений смотрела на него с гневным непониманием.

— Предатель спит под нашей крышей, Эдвин! Не смей говорить мне, что это не моё дело!

Когда дверь закрылась, Эдвин убрал отчёт стражи в ящик стола, затем позвонил Марсдену и добавил, что Эдвин зайдёт к Корбину позднее… если сын согласится его принять.

Последние слова даже из его собственных уст прозвучали громоздкой шуткой. Просить разрешения войти в комнату собственного ребёнка было непривычно, но Эдвин решил, что этот шаг того стоит. Хотя вряд ли одного шага хватит, чтобы вернуть доверие сына.

Купальная комната встречает влажным теплом. Томас предусмотрительно наполнил глубокую чугунную ванну ещё до моего возвращения, и вода успела дойти до нужной температуры: достаточно горячая, чтобы размять уставшие мышцы, но не обжигающая. Над ней дрожит лёгкая дымка, на светлой плитке блестят мелкие капли.

В шкафчике у стены стоят подписанные банки и полотняные мешочки — никаких таинственных составов, только соль, сушёные травы и масла.

Я отправляю в воду пригоршню крупной морской соли, затем выбираю мешочек с можжевельником, лавандой и горной мятой. Сухие веточки тихо шуршат под тканью, прежде чем намокнуть и потяжелеть. Последними добавляю несколько капель цитрусового масла; они на миг расходятся по поверхности тонкими золотистыми кругами и исчезают. Запах выходит удачным: хвойная горечь можжевельника, холодная свежесть мяты и лёгкая сладость цитруса. Лаванда ощущается слабее и смягчает резкость остальных запахов.

Стоит опуститься в воду по плечи, как тело предъявляет счёт за тренировку. Ноют предплечья, горят мышцы бёдер, поясницу тянет после выпадов, а правое плечо исправно напоминает о каждом ударе Рейна, от которого я не успел закрыться. Первые минуты даже лежать больно: под кожей на месте ушибов болезненно пульсирует. Потом пульсация утихает и в руках и ногах остаётся тяжёлое тепло, за которое завтра придётся расплачиваться скованностью.

Впервые за весь день мне никуда не нужно спешить. Я подкладываю под затылок свёрнутое полотенце, закрываю глаза.

Влага собирается на стенах и стекает по швам между плитками. Мешочек с травами покачивается возле края; время от времени я задеваю его локтем, и запах можжевельника становится чуть сильнее.

Фокус не восстанавливается — для этого требуется нормальный сон, — зато уходит напряжение, оставшееся после боя и разговора с целителями. Перестают подрагивать пальцы, я больше не стискиваю челюсти, затихает и неприятное напряжение за глазами.

Тело расслабляется настолько, что мысль о необходимости вылезать из ванны вызывает неприятие. Я остаюсь в воде, пока она не остывает до комнатной температуры, и вылезаю только тогда, получив от ванны максимум.

Вытираюсь плотным льняным полотенцем и надеваю домашний халат. Он сшит из мягкой тёмно-синей шерсти тонкой выделки: лёгкой для комнат, но достаточно тёплой после ванны. Изнутри халат подбит выбеленным чесаным полотном, приятным для ещё влажной кожи; ворот и широкие манжеты отделаны серебристо-серой тесьмой. На груди неброско вышит герб Даллосов. Даже на халате, подумать только… Пуговиц нет, вместо них — длинный пояс из той же ткани.

Волосы остаются чуть влажными. На ноги я надеваю мягкие кожаные туфли без каблука и в таком виде отправляюсь к отцу.

Марсдена у двери нет, однако шорох бумаг говорит, что Эдвин ещё в кабинете. На стук он отвечает не сразу. За дверью снова шелестят листы, потом с глухим стуком закрывается ящик, и лишь тогда доносится сухое: «Войдите».

Отец работает без камзола, с расстёгнутым воротом рубахи и закатанными до локтей рукавами. Бумаги лежат на столе непривычно беспорядочно, на самом углу остывает нетронутый чай.

Эдвин поднимает на меня глаза и чуть приподнимает бровь.

— Полагаю, ты с очень неофициальным делом, иначе хотя бы надел бы брюки. Садись. — Он отодвигает несколько листов, освобождая край стола передо мной, и после короткой паузы продолжает. — Кхм… Я собирался зайти к тебе сам. По поводу сегодняшнего обследования…

— О, нет-нет, не нужно разжевывать, я всё понял, — перебиваю с предельной учтивостью. — Родственные чувства — одно, безопасность Дома — другое. Если есть хотя бы ничтожный шанс, что сын уже не сын, его сначала проверяют, а потом посвящают в решение. Всё предельно разумно, не нужно мне ничего объяснять.

Эдвин медленно выдыхает через нос:

— Если ты пришёл поязвить над отцом, то отложи на завтрашнее утро, у меня есть более важные дела. А если у тебя еслть что-то конструктивное, давай лучше перейдём к нему. О чём ты хотел поговорить?

Я беру паузу в пару секунд, будто раздумывая, и вздыхаю:

— Ладно… Марсден сказал, тебе пришло письмо из типографии. Что там с бюллетенем? Его ещё печатают или уже начали рассылать?

Несколько мгновений отец смотрит на меня, затем переводит взгляд на заваленный бумагами стол.

— Бюллетень… точно.

Он выдвигает нижний ящик и кладёт на сукно тонкую серую брошюру: двенадцать страниц, прошитых двумя металлическими скобами, строгий заголовок, ровные столбцы, аккуратные таблицы. От бумаги ещё едва заметно пахнет свежей типографской краской.

— Закончили сегодня перед полуднем. Отпечатали все триста экземпляров. Лакнер забраковал несколько десятков листов при настройке печати, зато в готовом тираже нет ни смазанных цифр, ни съехавших линий. Обе корректуры тоже принесли пользу: во время первой нашли семь ошибок набора, во время второй — одну неверно переставленную цифру. До читателей ничего из этого не дойдет. — Он открывает брошюру на таблице цен и постукивает ногтем по краю страницы. — Лакнер даже в письме ухитрился поворчать, что макет можно было сделать лучше. Но по-моему, получилось более чем удачно.

Следом отец кладёт рядом отчёт конторы посыльных.

— К моменту отправки письма доставили двести семьдесят один экземпляр. Остальные двадцать девять разнесут завтра: часть контор закрылась раньше, несколько адресатов находятся за внутренним кольцом. Посыльные оставляли свёртки, а через пару часов, уже на обратном пути заходили и где-то даже забирали подписные листы и платежи. Получено сорок четыре оплаченные подписки.

Я машинально пересчитываю. Для продолжения требовалось сорок, а необходимый порог преодолён уже в первый день? Вот это удача!

— Значит, выпуск не останется единственным?

— Следующие три номера оплачены, — подтверждает отец. — В контору типографии поступило шестьдесят шесть золотых. Пятьдесят одна монета зарезервирована на следующие выпуски, ещё девять — на срочные листки и непредвиденные расходы. Оставшиеся шесть пока не трогаем до окончательной сверки затрат на первый тираж. Прибылью их считать рано: деньги, которые ты вложил в пробный номер, ещё не вернулись. Но предприятие уже не закроется. Даже Лакнер признал успешность запуска.