— Тогда перейдём к сути, — говорит она. — Меня всё ещё тревожат изменения в вас, Корбин. Вы можете сказать, что люди меняются после тяжёлой болезни. Можете вспомнить испытание, после которого долго восстанавливались. Скажете, что пересмотрели жизнь, решили повзрослеть и действовать решительнее. Но…

— Но этого недостаточно, — заканчиваю я и дважды киваю, удерживая спокойное выражение лица. — Понимаю. И, пожалуй, не стану уверять, что со мной всё в порядке. Вы уже придумали за меня все разумные объяснения и сами не сумели убедить себя ими. Я просто расскажу правду, а вы решите, что с ней делать.

Полную правду я, разумеется, рассказать не могу. Между откровенностью и самоубийством всё же есть разница. Зато можно дать Марике историю, в которой каждое событие настоящее, причины понятны, а перемены во мне объясняются, пусть чуть иначе, чем в реальности. Ложь приходится запоминать и защищать; правильно отобранные факты выдержат и повторные вопросы.

Я быстро выстраиваю порядок разговора. Моя Харизма равна семи, а не семидесяти; она не вложит нужные чувства в чужую голову, но её хватит, чтобы услышать, когда стоит замедлиться, где стоит добавить правды и после какой фразы полезнее закончить «исповедь».

Начинаю с Варрена. Рассказываю, что он пятнадцать лет лечил семью, дружил с отцом, принимал меня с младенчества и знал о моём теле больше родных. Потом в аптечных книгах нашли серокорень, которого не было в назначениях. Малые дозы годами не давали каналам расширяться, тяжёлые срывали восстановление. Варрен не ошибался и не пользовался старым способом лечения: он сам признал, что сознательно делал меня слабее.

На словах о признании пальцы Марики замирают на краю футляра. Она не перебивает, но между бровями появляется тонкая складка. Жалости нет, она гневается — похоже, искренне.

Дальше я говорю об испытании. За день до него Варрен передал восстанавливающий состав с дозой серокорня, многократно превышавшей прежние. Я выпил лекарство, потому что его подала мать и потому что никто в Доме не видел причины проверять рекомендации старого целителя. Во время испытания тело не выдержало. Я упал, ударился затылком, несколько часов бредил, на следующий день едва мог стоять.

Марика медленно бледнеет. Значит, я веду диалог правильно.

Затем наступает самая опасная часть. Я объясняю, чего боялся Варрен. Говорю, что целитель собирал сведения о существах, способных занять человеческое тело, и решил, что мои необычные показатели делают меня подходящей жертвой. Поэтому хотел ослабить каналы и резерв, лишить возможную тварь сильного тела. Перед задержанием он заявил, что после испытания я мог измениться и перестать быть человеком.

— Представьте, — говорю я тише, — я только начал снова ходить без чужой помощи, половину событий из жизни вспомнить не могу, а человек, которому семья доверяла всю мою жизнь, спокойно объясняет, что я уже могу и не быть собой. И страшно, что его слова звучат правдиво, звучат резонно. Тут и я сам начал сомневаться — все ли со мной в порядке? Я — это я, или что-то иное?

Здесь часть страха не приходится изображать. Я помню свои эмоции во время признания Варрена, только если тогда я их скрывал, то сейчас намеренно гоню наружу.

Марика смотрит прямо в лицо, ее плечи напряжены. Может, гадает, зря ли решила обойтись без сопровождающих?

Добавляю последний удар и вместе с ним то, что исправит ситуацию: говорю, что родители поверили Варрену достаточно, чтобы вчера пригласить двух независимых целителей и обследовать меня без предупреждения. Они проверяли, остаюсь ли я собой, не скрывается ли под видом их сына другое существо. Исследование ничего подобного не обнаружило. Каналы повреждены, тело истощено, память пострадала, но внутри не нашли ни чужого следа, ни второго сознания.

Я даю словам осесть и только потом заканчиваю:

— Прошу вас, не рассказывайте матери о том, что услышали, хотя бы несколько дней. Я понимаю, Марика, эта просьба может идти вразрез с вашим воспитанием…

Девушка перебивает меня раньше, чем я заканчиваю:

— Корбин, разумеется, я никому не расскажу! Боги, как вы вообще решили, что после такого мне придётся объяснять очевидное? Это останется здесь. Всё, до последнего слова!

Она касается моей руки, сжимает пальцы и тут же отдёргивает ладонь, смутившись собственного порыва.

— Благодарю. — Я напускаю горькую улыбку и снова смотрю на два одинаковых ключа. — Вы показали мне макет и после спросили, кто же я: оригинал с заменённой деталью? Неудачная копия? Механизм, в котором чего-то не хватает? Но дело в том, что я и сам не знаю. — Пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. Нос предательски щиплет, глаза блестят. Последнее ощущение настоящее: я действительно не знаю, что именно перенесло меня сюда, почему тело Корбина приняло чужую память и сколько во мне осталось от прежнего хозяина. Просто обычно я не позволяю этому вопросу влиять на себя.

Марика обходит угол стола и обнимает меня, наплевав на открытые двери, матерей в соседней комнате и все правила, которые только что соблюдала. Её лоб упирается мне в плечо, ладони ложатся на мои плечи. Я чувствую частое дыхание и мелкую дрожь. Несколько секунд стою неподвижно, затем машинально провожу ладонью по узкой спине и дважды успокаивающе поглаживаю.

На конкурсе лицедеев-лицемеров я забрал бы приз за самый убедительный обман. Сознательно выбранные паузы, точный порядок признаний, вовремя отведённый взгляд — на девушке сработало все. Только торжествовать не выходит. В объятиях Марики слишком много неподдельного сочувствия, чтобы мне стало стыдно за манипуляцию.

Она первой отстраняется и делает шаг назад. Щёки девушки порозовели, взгляд уходит к макету.

— Простите, Корбин. Я не должна была…

Я качаю головой:

— Не стоит извиняться, мне было приятно. Я не возражаю против объятий с вами, когда мы одни. Можно даже почаще.

Марика поднимает на меня глаза, и смущение на её лице переходит в яркий румянец.

— А эту тему, если вы не против, пока оставим, — прошу я. — Полагаю, вы получили объяснение.

Девушка медленно кивает и закрывает футляр.

— Кстати, Корбин. Я-то буду молчать, но как вы ограничили распространение показаний Варрена?

Передаю ей то, что мне ответила мама в карете:

— Насколько я понял, Варрен не попал в обычное делопроизводство. Его формально доставили в участок, зарегистрировали и поместили в изолятор. На это власти моего отца хватило.

Марика кивает.

Мы возвращаемся в гостиную. Слуги как раз меняют остывший чайник и ставят на стол небольшое блюдо с засахаренными фруктами: прозрачными ломтиками груши, вишнями, полосками цитрусовой кожуры и миндалём в сахарной корке.

Я рассчитывал на полноценный обед. Мира, судя по короткому взгляду на блюдо, тоже. После активной утренней тренировки желудок встретит горсть сладостей без восторга, но просить у Вейров кусок мяса, когда хозяева его не предложили, будет бестактно. Придётся дожить до кондитерского дома Валье на сахаре и чае.

Когда дверь закрывается за слугами, Селеста рассеянно спрашивает дочь:

— Разобрались с макетом?

— Отчасти, — отвечает Марика.

— Хорошо…

Хозяйка не требует подробностей, а Марика сама их не добавляет.

Селеста наливает свежий чай, кладёт в чашку один кристалл сахара и размешивает его длинной серебряной ложечкой. Сперва мы обмениваемся несколькими ниочемными фразами. Я хвалю сохранность артефакта и признаюсь, что Таль-Шаар умел делать качественные вещи. Селеста спрашивает о вчерашнем соревновании, Мира уточняет, что я участвовал как командир, а не бегал по полигону с оружием. Хозяйка улыбается, поздравляет с победой и лишь тогда выводит разговор к нужной теме.

— Во время прошлой встречи вы сказали, что настоящее состояние нам принесёт не первая удачная партия товара, а постоянный торговый контакт, — напоминает Селеста. — Тут я с вами согласна. Отдельную находку можно дорого продать, но серьёзные деньги приносят оптовые перевозки и договоры, которые исполняются годами. Но тут есть нюанс. Расскажу вам одну историю, Корбин. Однажды Вейры потратили семь лет на возвращение в южный порт Мерад. Первый наш представитель решил сэкономить на местной пошлине и подкупил не того чиновника. Его выгнали, чиновника повесили, а после этого любого человека с нашими бумагами считали соучастником преступной группы. Допустивший ошибку представитель умер через два года, но платить за его находчивость Дом продолжал ещё пять лет.