— Здесь дозу одного компонента увеличили почти втрое по сравнению с последними составами.

Эдвин протянул руку к книге и перечитал последний рецепт.

— Снова серокорень.

— Серокорень стягивает каналы, — пробасил гвардеец, который до этого вел себя подобно мебели. — Его дают, когда повреждённому каналу нельзя позволить расшириться под напором маны. Снимает часть воспаления и одновременно удерживает ткань в более жёстком состоянии. Хорошее средство, если канал поврежден.

Отец поднял взгляд.

— А если канал здоров?

— Я не знаю, господин.

— А если давать здоровому ребёнку годами? — задал риторический вопрос уже я.

Никто ничего не ответил. Но и без этого стало понятно, что к Варрену мы едем не зря.

Эдвин постучал костяшками в переднюю стенку кареты.

— Быстрее!

Экипаж дернулся и пошёл резвее. Оставшуюся дорогу мы почти не разговаривали.

Я ожидал, что Варрен живёт если не богато, то по крайней мере прилично. Лекарь старого аристократического рода, человек с хорошим образованием и многолетней практикой не должен был испытывать нужды. Поэтому, когда карета остановилась у узкого дома в старой части квартала у реки, я сперва решил, что мы ошиблись адресом.

Фасад давно не ремонтировали. На месте прежней вывески над дверью остались только крепления, левая створка одного окна была забита досками. Светилось единственное окно, на втором этаже.

Гвардеец первым покинул салон мы выбрались следом.

Эдвин поднялся к двери и постучал.

Внутри что-то грохнуло, стукнуло, потом послышались тяжёлые шаги. Когда дверь наконец распахнулась и на пороге появился Варрен.

Я впервые увидел этого человека вне роли лекаря. На нём была старая серая рубаха, много раз стиранная и уже потерявшая форму. Один рукав был закатан до локтя, другой болтался свободно. На груди темнели несколько темных пятен, волосы лекаря торчали в разные стороны, глаза налились краснотой, будто в них попал песок. В доме Даллосов он всегда держал спину ровно, говорил правильно и с достоинством, и даже когда уставал, держался профессионально. Теперь перед нами стоял человек, который больше не ждал пациентов и потому не видел причин притворяться собранным.

Варрен посмотрел сначала на отца, затем на гвардейцев. Плечи у него медленно опустились, и он вдруг стал выглядеть гораздо старше своих лет. Несколько секунд лекарь молчал, а потом хихикнул — не весело, а будто с бесстыдством.

— Догадались, да? — спросил он, слегка растягивая слова. — Поздновато. Я ждал этого визита пятнадцать лет.

Вопроса о виновности больше не стояло. Эдвин едва заметно кивнул гвардейцам.

— Внутрь.

Они ухватили лекаря под руки. Варрен не сопротивлялся, только слегка поморщился, когда один из мужчин слишком сильно сжал ему плечо.

— Полегче. Если вывихнете сустав, лечить меня здесь будет некому, ха-ха…

Эдвин прошёл мимо. Я последовал за отцом.

Первая комната когда-то служила приёмной. Всё, что относилось к работе, по-прежнему сохранялось в образцовом порядке: инструменты лежали в футлярах, банки были подписаны, чистая ткань сложена ровными стопками, книги по целительству стояли там, откуда их удобно брать. Зато сама жизнь Варрена словно расползалась между этими островками порядка. Перед холодным камином валялся лой опилок, щепок и древесной трухи, на столе стояла грязная посуда, которую давно следовало убрать, кресло было завалено одеждой, а на одной из полок медицинские справочники теснили пустые бутылки.

За приоткрытой внутренней дверью виднелась неубранная постель. Варрен не превратился в неряху полностью — для этого в нём оставалось слишком много привычки врача. Он просто поддерживал то, что ещё считал важным, и забросил всё остальное.

Гвардейцы усадили Варрена на диван. Целитель устроился без всякого достоинства, откинул голову на спинку и указал подбородком на глиняный кувшин на столе.

— Вина? Эдвин?

Эдвин посмотрел на кувшин, потом на старого товарища.

— Ты серьёзно думаешь, что я теперь возьму что-то из твоих рук?

Варрен улыбнулся шире.

— Тогда налью себе сам.

Он попытался подняться, но ближайший гвардеец положил ладонь ему на плечо.

— Сидеть.

— Молодой человек, куда я денусь? Сбегу через заднюю дверь? В моём состоянии вы меня догоните даже шагом.

Эдвин коротко качнул головой, разрешая.

Варрен поднялся, налил себе почти полный бокал, вернулся на диван и сделал большой глоток. Рука у него слегка дрожала, но он будто нарочно не обращал внимания. Напротив, чем меньше оставалось необходимости поддерживать приличия, тем свободнее он себя вел.

Эдвин положил журналы на стол.

— Подделка назначений. Сокрытие фактического состава лекарств. Многолетнее применение серокорня без согласования с семьёй пациента. Если еще и срыв испытания моего сына связан с твоими действиями, добавится умышленное причинение вреда наследнику Дома. Я что-нибудь упустил?

Варрен выслушал с кривой улыбкой, кивая между фразами.

— Можно добавить злоупотребление доверием, пожалуй.

— Ради чего⁈ — Эдвину сейчас было плевать на холодную маску, которую он носил, плевать на то, как выглядит: лицо его скривилось от боли и непонимания, обнажая морщины у глаз, неприятно искривив подбородок. — Ради чего ты пятнадцать лет это делал? Тебе не хватало денег?

Лекарь несколько секунд смотрел на него с неподдельным изумлением, затем засмеялся. Смех перешёл в кашель, Варрен прикрыл рот ладонью, отдышался и покачал головой.

— Деньги? Разумеется нет! Мне не платили, не угрожали и не шантажировали.

Варрен покрутил бокал за ножку и неожиданно спросил:

— Ты помнишь, как мы познакомились?

По лицу отца прошла короткая тень раздражения. Я ожидал, что он оборвёт попытку уйти от разговора, но Эдвин почему-то не стал.

— Помню.

— Я был сиротой, и все-таки на первый год лицея я наскрёб. Продал отцовские инструменты, почти все книги матери, работал вечерами у старого Ресса. Таскал воду, кипятил ткань, мыл полы, переписывал его каракули в журналы. Спал на чердаке над приёмной, потому что за комнату платить не мог — все было ради лицея, ради возможности получить класс.

Он поднял бокал в сторону Эдвина.

— А потом появился ты! Такой же уверенный в себе, как сейчас, только моложе и без залысин. Я потерял сознание на занятии, потому что двое суток почти ничего не ел. Очнулся в лекарской комнате, а рядом сидит Эдвин Даллос и говорит, что если я ещё раз упаду во время совместной работы, ему придётся искать другого напарника, а это неудобно… Следующие годы мою учёбу оплачивал ты. Даже договор составил.

— Я не хотел, чтобы ты считал эти деньги подачкой.

Улыбка Варрена на миг стала нормальной.

— Знаю, старый друг. За Арку мы тоже впервые пошли вместе. Я хотел отказаться за два дня до выхода, а ты пригрозил рассказать всему потоку, что подающий надежды лекарь испугался безопасного сектора. Класс целителя я получил благодаря тому выходу, — сказал Варрен уже тише. — Без тебя, возможно, бросил бы лицей и до конца жизни работал при чужой аптеке. Поэтому спасибо. — Он салютовал бокалом и выпил несколько глотков подряд, закашлявшись на последнем. — Кхакх… я никогда этого не забывал.

— И поэтому травил моего сына? Ты чуть ушел от темы.

Варрен поморщился.

— Не травил. Я сознательно вредил его развитию, да. Но не пытался отравить.

Эдвин медленно подался вперёд.

— Зачем.

Варрен перевёл взгляд на меня.

— Не секрет, что иногда твари приходят не из-за Арки. Людям удобно думать, что чужое обязано приходить через большую дыру, возле которой всегда наготове стража и десяток защитных артефактов. Но наша реальность не настолько надёжна. Иногда нечто пробивается само. Иногда человек вечером ложится спать собой, а утром его телом управляет нечто другое.

Он говорил спокойно, не рассказывая страшную историю для впечатления.

— Тридцать два года назад в Ретте обычный счетовод лёг спать рядом с женой. Наутро проснулся, пошёл на работу, разговаривал с соседями. Первые два дня никто не заметил ничего странного. Потом он начал приглашать родственников и соседей домой. Когда на пятый день стража вошла внутрь, там находилось нечто страшное. Сущность сращивала плоть гостей воедино. Сосед врос в перила по грудь, жена приросла к нему спиной, руки двоих взрослых уходили в тело матери. Бродяги, почтальон, случайные прохожие… Все сохраняли сознание и часами молили стражников их убить… Девятнадцать лет назад в Лестере жила женщина, учительница. Жила, жила и вдруг просто стала нравиться людям. Сначала чуть больше обычного, потом слишком сильно. Через десять минут разговора человек считал её своим близким другом, через несколько часов был готов лгать ради неё, через день — убивать. Когда прибыли коронные дознаватели узнать, в чем дело и почему десятки людей говорят только о ней, славя ее красоту, пришлось оцепить три улицы. Мужья нападали на жён, два стражника убили собственного начальника, потому что он хотел войти в её дом. Её сняли стрелой с соседней крыши. Влияние исчезло мгновенно, и десятки людей пришли в себя среди того, что успели сотворить.