Мне сразу предложили занять свободный топчан. Как обычно бывает, когда после долгой разлуки встречаются хорошо знакомые люди, мы вначале наперебой задавали друг другу разные вопросы. И только когда хозяева подогрели чайник, а мы выложили привезенные припасы, и все уселись за стол, разговор принял более спокойный характер.

Мы информировали друг друга о выявленных экспедицией новых золотоносных реках и речках, о разведанных притоках Среднекана и участках его долины, большая часть которых была открыта Первой Колымской экспедицией Геолкома летом 1929 года, но осталась неразведанной, и теперь разведкой ГРБ значительно пополнила запасы золота.

Большое беспокойство и огорчение вызвало сообщение об отсутствии продуктов на среднеканских складах Союззолота.

— Остались очень небольшие запасы,— сообщил Сергей Раковский, — и то значительную часть их, главным образом муку, выделил начальник руднопоисковой партии вашей экспедиции — Иван Николаевич Едовин. Уже установлена полугодовая норма двухразового питания в столовой, золотодобыча всюду прекращена, да и вообще все работы на прииске прекращены до прихода транспорта с продовольствием. Продолжают работать только разведчики. Они питаются рыбой, заготовленной с осени, а главным образом дичью. Так экономят свой паек. Да и нам для разведки Едовин, спасибо ему, тоже уделил толику муки и крупы. Вот и держимся пока. Если в ближайшие дни транспорт с продовольствием не подойдет, наступит настоящий голод, как было в зиму двадцать восьмого — двадцать девятого года. Больше некому выручать. У Едовина самого продуктов в обрез. Рабочие угрюмо молчат или костят начальство. Вот-вот сорвутся, растащат склад и двинутся к якутам в Сеймчан или на Олу,— с горечью добавил Раковский.

— А вы, Валентин Александрович, не слышали от каюров, где находится наш конный транспорт? Начальство давно уже говорит, что вот-вот на подходе, а его нет и нет,— подал реплику Пакулов.

К сожалению, мне нечем было их утешить. Со слов каюров, прибывших перед моим отъездом к нам на Оротуканскую базу на двух оленьих транспортах, я рассказал им, что первый из них обогнал в верховьях Олы большой конный транспорт Союззолота. Движется он очень медленно. Снег глубокий. Тяжелые сани в нем проваливаются, лошади, истощенные, непривычные к сильным морозам и бездорожью, тоже тонут в снегу выше колен. А последний из прибывших каюров сообщил, что конный обоз остановился на большой отдых на Эличкане — перевалбазе Союззолота.

Наступила длительная пауза. Все сумрачно приумолкли, погрузившись в размышления.

Взглянув на часы, я прервал затянувшееся молчание вопросом:

— Как кратчайшим путем добраться к Едовину? Мой каюр уехал к месту пастбища оленей, и я могу идти только пешком.

Раковский с Шумиловым упорно уговаривали меня отложить поход до утра, уверяя, что это довольно далеко и тропа малоторная, можно сбиться с нее, провалиться в снег в темноте.

— Ночуйте у нас, а завтра мы покажем, как лучше пройти. Еще успеете поговорить и познакомиться с работой. Вечером мы накормим вас жареной дичью и продолжим разговор, — уговаривали они наперебой.

По правде говоря, несколько разогревшись, мне не очень хотелось снова выходить на мороз и брести ощупью в потемках несколько километров. Окончательно я согласился, узнав, что, ко всему прочему, у Едовина тесновато.

Мы снова расположились за столом, преобразованным теперь в рабочий. Пакулов принес карты, планы, материалы разведки и разложил их на столе. Мы склонились над ними, долго рассматривали, обсуждали результаты и планы на будущее. Зашел к нам на огонек и повидаться со мной секретарь партячейки Владимир Кондратьев, с которым мы были знакомы еще с осени 1928 года.

После беседы мы с Раковским вышли проводить Кондратьева. Над словно опустевшим поселком снова властвовала тишина. Ни запоздалого огонька, ни звука. Глухая морозная ночь.

Когда мы вернулись в избу, Шумилов и Пакулов уже спали. Я удивленно спросил, почему они не легли как следует. Раковский разъяснил мне, что это временный сон — скоро придет с разведучастка Алехин, принесет зайца или куропаток.

— Он всегда приходит поздно. И мы сразу потрошим дичь, готовим ужин. Ужинаем где-то около полуночи. Сегодня дежурит Каузов, он к приходу Алехина явится.

Заметив мое удивление, Раковский пояснил:

— С согласия Едовина, пока не прибыла химлаборатория и шлифовальный станок для изготовления шлифов пород, Каузов временно работает у нас в ГРБ, чтобы не оставаться без дела… А теперь давайте приляжем — к ужину разбудят, — заключил Сергей. И мы, потушив лампу, быстро заснули.

Проснулся я внезапно от легкого скрипа двери и приглушенных голосов — привычка спать чутко, по-звериному, приобретенная еще в детстве на охоте, укрепилась во время многодневных маршрутов в одиночку на Алдане. Слабый свет исходил от мигающего пламени открытой Каузовым дверцы печки, перед которой он присел на корточки. Я сразу узнал его лицо, освещенное красноватым пламенем, необычно серьезное, сосредоточенное. Присмотревшись, я понял, что он потрошит куропаток. Позади него пристроился на скамейке Алехин. Осторожными движениями он снимал иней с бровей и ресниц. Они приглушенно переговаривались. Некоторое время спустя Алехин, расстегнув стеганку, подошел и разбудил Раковского. Быстро вскочив, Сергей зажег лампу, скудно осветившую хижину.

Я тоже встал, подошел и поздоровался с Каузовым и Алехиным.

— Здравствуйте, здравствуйте, Валентин Александрович, — радостно ответили они, крепко пожимая мою руку.

Ивана Алехина я хорошо помнил по Первой экспедиции. Его взял с собой Билибин, как опытного сплавщика, расторопного и смекалистого рабочего, обладающего недюжинной силой. Во время сплава один из порогов на реке Бохапче был назван его именем. Его невозможно было не запомнить. Он выделялся высоким ростом, крепким и статным телосложением, открытым привлекательным русским лицом, часто озаряемым доброжелательной улыбкой, обнажавшей красивые белые зубы. Нельзя было забыть и его пышные светло-русые волнистые волосы и лихо закрученные усы, ясные голубые глаза, светившиеся умом. Алехин был несколько старше нас. В юности он служил в какой-то гвардейской части царской армии, откуда сохранил военную выправку, дисциплинированность и аккуратность. Участвовал он в первой мировой войне, во время которой, нарушив присягу, перешел на сторону революционно настроенных войск и принял участие в борьбе за Советскую власть. Выделялся он и незаурядным умом, тонким юмором и находчивостью, несмотря на то что имел только начальное образование, которое постоянно совершенствовал самостоятельно.

Он, несомненно, знал себе цену, держался с достоинством, но без чувства превосходства, лишь иногда не зло подсмеивался над неряшливыми или не очень расторопными рабочими.

Рассматривая его при свете лампы, я отметил, что он мало изменился. Даже отпущенная густая, несколько светлее волос русая борода не старила его.

Пока готовился ужин, он рассказал нам с Раковским о новых результатах разведки, показывал на плане шурфы, в которых обнаружилось «хорошее» золото, иллюстрируя это капсулами с пробами.

Между тем куропатки изжарились, распространяя аппетитный запах, и Каузов возвестил, что можно будить всех и приступать к ужину. Алехин спешно собрал материалы и заторопился в обратный путь. Несмотря на наши уговоры остаться поужинать с нами, он наотрез отказался.

— Ребят надо рано будить, чтобы выгрузить из шурфов талый грунт и снова положить пожоги. Мы хотим завтра добить оставшиеся шурфы и потом перебраться на зарезку новой линии, — объяснил он свой поспешный уход и, пригласив нас в гости, быстро оделся и вышел.

— Вот всегда так, — сказал Раковский. — Принесет дичь, быстро расскажет о делах и торопится обратно. Почти каждый день подкармливает нас. То зайца принесет, то куропаток, а иногда и замороженных хариусов. Добывает всеми способами — петлями, плашками и ружьем. Отличный работяга, авторитетный руководитель разведочного участка.