– Это его любимое шоу по воскресеньям. Но теперь он делает негодующие жесты, когда МакИлрой рассматривает мои отношения с Адамом как пример морального разложения наших дней. Адам ненавидит «Счастливчика» МакИлроя, но ему нравятся его ужимки, а также песнопения, жесты сурдопереводчика и панорамные виды слушателей того, что несёт «Счастливчик». – Рут-Клер сейчас улыбнулась другой своей – скромной – улыбкой. – Я не могу лишать его этих удовольствий, Пол. Он должен знать – хотя бы умозрительно – что за пределами фермы Парадайз существует большой, вонючий, шумный и противоречивый мир.

– Он уже знает об этом.

– О да, он уже знает. Он рассказывал мне путанные истории о Монтарасе, Гаити и Кубе, не говоря уже о Флотилии Свободы и своём походе через всю Флориду. Он познал трудностей и смятений в своей жизни больше, чем кто-либо, но только недавно он смог поделиться своим опытом.

Мы услышали стук где-то внутри Западного Берега. Появился Адам, возвращающийся из туалета, но сбоку от него, заметно возвышаясь, шёл незнакомец, упираясь дулом пистолета калибра.38 в рёбра Адама. Осторожные движения Адама и его испуганные глаза подтверждали, что его знания о современном мире явно простирались до уровня понимания разрушительной силы огнестрельного оружия. Вероятно, он помнил судьбу своих сородичей на борту судёнышка у городка Пунта Горда. Испытывая как негодование, так и страх, я встал, чтобы лицом к лицу встретить нового незваного гостя, который, спрятав пистолет в кобуру под своим жакетом, подвёл Адама к нашему столику, держа его безжалостной мясистой рукой. На лице незнакомца проступило извиняющееся выражение, что автоматически заметно уменьшило мой страх.

– Думал, что он может убежать, – сказал мужчина. – Но не убежал.

– Я полагаю, что вы можете его спокойно отпустить, – сказала Рут-Клер.

Незнакомец так и сделал.

– Дик Зубович, СИН – Служба по Иммиграции и Натурализации. Этот товарищ – нелегальный чужестранец, нелегал. Боюсь, его следует арестовать.

Раздался стук во входную дверь. Заднюю дверь я оставил незапертой, но переднюю закрыл на замок. Когда я отодвинул задвижку и открыл дверь стройному посетителю, стоявшему на крыльце, оказалось, что это ни кто иной как Брайан Ноллингер. Позади него у прачечной скоростных автобусов маячила маленькая группка теней – пять или шесть зевак, – слонявшихся там без дела. Моей первой мыслью было то, что в их присутствии кроется какая-то зловещая неопределённость. Следующая мысль подсказала, что эти люди, наверное, ожидают автобус до Монтгомери, отправляющийся в полночь. Затем Ноллингер прошмыгнул мимо меня в ресторан, и мне стало не до рассмотрения гипотез по поводу наличия зевак на улице.

– Вы добрались до него! – сказал антрополог Зубовичу.

– Это было несложно, – ответил агент СИН. – Он и в самом деле довольно послушный. Ловить их после сытого обеда – мой любимый способ, доктор Ноллингер. Они тогда совсем не злые.

Я посмотрел на своего бывшего квартиранта, который привёл сюда Зубовича, и стоял на крыльце Западного Берега, ожидая его появления внутри. Это он посодействовал, чтобы правительство отправило сюда своего чиновника. Я покажу, как поймать человека умелого, не тратя много усилий, пообещал он, если вы предоставите мне и моему другу-социологу из Эмори привилегию посещать бедного малого, когда его выдворят. Ноллингер не обращал никакого внимания ни на Рут-Клер, ни на меня, его взгляд был устремлён только на Адама. С огромными усилиями я подавил в себе желание сбить бабушкины очки с его бледного лица и растолочь их своим каблуком в пыль.

Рут-Клер встала.

– Арестовать? За что?

– Я говорил вам, миссис Лойд, – сказал Зубович. – За незаконное проникновение на территорию страны и за то, что потом скрывался от властей иммиграционной службы, и вы, мэм, всячески помогали ему в этом.

– Я также арестована?

– Если вы поможете нам – хотя бы не будете спорить и вмешиваться – вряд ли вас серьёзно накажут за ваше содействие нарушителю.

Рут-Клер посмотрела на меня.

– Ещё никто не выдвинул никаких обвинений, а они уже обсуждают признание моей вины.

– Это не совсем правильный термин для случившегося, – сказал Зубович мягко, будто его самого в чём-то обвиняют. – Единственный объект нашего интереса здесь это Адам.

– Нелегал, – добавил Ноллингер.

– Он является единственным живым представителем Homo habilis во всём мире, – вмешался я. – Вы считаете, что ваши права важнее, чем его права, Ноллингер, потому, что он представляет для вас уникальный шанс получить крупный правительственный грант и купаться в славе этого старинного Представителя Номер Один, а не потому, что он незаконный чужак.

Адам внимательно следил за нашим спором, переводя взгляд с одного говорившего на другого, когда тот начинал говорить, водя указательным пальцем по краю скатерти. Его ноготь прорезал узкий полумесяц в ткани. Одна бордовая ниточка застряла в какой-то выемке на краю ногтя. Эта ниточка тоже двигалась вперёд-назад в соответствии с движениями пальца, словно крошечная красная надпись на пергаменте того же цвета. И с чем это связано? О чём Адам думает?

– Послушайте, Лойд, – сказал Ноллингер, – даже если бы он избавился с помощью рвоты от вашего обеда, вы всё равно попытались бы от него избавиться. Под крышей Западного Берега я являюсь не единственной жертвой, в которой вы заинтересованы.

– Так это и есть то, что он делал, когда я его обнаружил, – выпалил Зубович.

– О чём вы говоритеt? – спросил я его.

– Адам, – сказал Зубович, – будучи в туалетной комнате, он отрыгивал. Ну, точнее, пытался это сделать. Но у него не получилось.

– Проклятье! – произнёс я. – Это ложь!

– Вы натираете свои стейки большим количеством чеснока, посыпаете луком и обильно солите, – убедительно говорил Ноллингер. – Чеснок солёный, лук солёный, разрыхлитель – всего этого слишком много, Лойд.

Адам откусил застрявшую на его ногте нитку и сделал знак Рут-Клер.

– Это реакция на вино – он слишком быстро много выпил, – вмешалась она. – Стейк был приготовлен и испечён идеально. Он приносит извинения за то, что вызвал неприятные впечатления, связанные с нарушением им обеденного этикета. Сейчас он чувствует себя прекрасно.

– Это хорошо, – сказал Зубович, – потому что мы с профессором отвезём его в Атланту и предъявим обвинение, – он схватил Адама за его покрытый волосами локоть.

– За то, что он нелегал? – спросила Рут-Клер.

– Я разъяснил вам за что.

– А если бы он был американским гражданином?

Зубович почтительно улыбнулся.

– Если бы был?

– Он мой муж, мистер Зубович. Священник из Токвиля – получивший сан от Первой Объединённой Коптской Церкви в Дикси – поженил нас в результате приватной церемонии на ферме Парадайз два месяца назад. У нас даже есть анализы крови. Всё по закону. И вы можете сами убедиться.

– Боже, Рут-Клер, – вымолвил я, – ты на десять … пятнадцать … а может и на двадцать лет старше его!

– Это старый избитый трюк, – сказал Зубович. – Мы теперь строго относимся к тем, кто вступает в брак с иностранцами только для того, чтобы предоставить им Американское гражданство. Это становится чем-то вроде индустрии, и наказание за участие в такого рода фиктивных браках – в мошеннических целях или чтобы обойти закон, – миссис Лойд, в настоящее время установлены очень суровые.

– Я ношу ребёнка Адама. Насколько это является мошенничеством или средством обойти закон?

Я так и сел на стол и выдохнул настолько глубоко и меланхолично, насколько только мог. Моя бывшая только что из собственных уст подтвердила самые худшие наши опасения. Но если вы не настаиваете на том, чтобы видеть в Адаме недочеловека, несовершеннолетнего и умственно дефективного, вы не могли бы обоснованно упрекать её в том, что она «живёт во грехе». Она являлась замужней женщиной, которая подчеркнула свою интимную связь с новым супругом, зачав от него новое живое существо. Печально, но принцип «жизнь во грехе» для меня был слишком драматической демонстрацией законности и неопровержимости их союза.