Я готов был принять активное участие. Мой фальшивый племянник питался за мой счёт, но он ел только средне прожаренные стейки и экстравагантные салаты с сыром Рокфор. Также, развлекая себя между последним приёмом пищи и крайне поздним временем отхода ко сну, он с некоторым меланхолическим мастерством пиликал на сиринксе, то есть дул в свирель, которую захватил с собой, что сразу же подорвало моё уважение к нему. Иногда (как он мне рассказал в темноте, когда мы лежали на своих койках) он играл на своей свирели на полевой станции перед подопытными обезьянами, и этой музыкой успокаивал даже самых возбуждённых и воинственных самцов. Ноллингер признавал, что эта вещь не относилась к научному инструменту, потому что вносила посторонний элемент в его наблюдения за их поведением, но он понял, что ему трудно отказать им – во всяком случае, полностью – в небольшом удовольствии, которое доставляет его игра.

– Я не макака, – ответил я. И намёк и критику, вложенные мною в это отрицательное высказывание, Ноллингер то ли не понял, то ли не заметил. В любом случае теперь отчаянно в товарище по комнате я не нуждался. Поэтому на следующий день, собравшись с духом, я позвонил Рут-Клер и объяснил ей, что некий молодой человек остановился в Западном Береге, ему очень понравились её работы, и он желает с ней познакомится. Будет ли нормальным, если я привезу его к ней? Вроде он не является (1) ни дилером по искусству, (2) ни торговцем, (3) ни потенциальным фанатиком, (4) ни студентом с просроченными сроками сдачи курсовой работы, (5) ни сумасшедшим. Мне понравилось, добавил я, и его внешность и отношение.

– Он твой племянник, Пол?

– Чего?

– Эдна Твиггс сказала мне вчера, что у тебя остановился твой племянник.

– Ну да, Рут-Клер. Мой племянник.

– У тебя нет племянника, Пол. Даже Этна Твиггс знает об этом. Потому что у тебя нет никаких братьев и сестёр.

– Мне нужно было что-то сказать тут своим в ресторане, Рут-Клер. Ты же знаешь, они не успокоятся, пока не изучать чужака до косточки. Я не хотел, чтобы они думали, будто у меня поселился какой-то чужой парень.

– Как-то всё невероятно, – ответила Рут-Клер. – Зачем такие интриги и обман, милый? Какова истинная цель истории?

Мне пришлось импровизировать:

– Я стал подумывать продать ресторан, – сказал я поспешно. – Его зовут Брайан Ноллингер и он потенциальный покупатель. Никто из нас не хочет афишировать факт покупки, чтобы не смущать всех, если сделка не состоится. Мы пытаемся предотвратить разочарование одних, ну или злорадство у других. Ты поняла?

– Продать ресторан? Пол, да ты же влюблён в него.

– Когда-то был влюблён. Я держался за него все эти пятнадцать месяцев, потому что думал, что, может, мы вновь соединимся с тобой. Но мне это кажется всё менее и менее вероятным, или нет?

Трубка молчала, так что я испугался, что Рут-Клер прервала разговор. Но она ответила:

– Я не понимаю, зачем твоему потенциальному покупателю хочется встречаться со мной.

– Потому что он восхищается твоими работами, и это правда, – продолжал лгать я. – Ты же помнишь свои трёхмерные картины, которые ты нарисовала для комнаты современного периода, и что выставлены в Музее Высоких искусств в Атланте? Он уже четыре или пять раз приходил туда посмотреть на них. Ну, давай, Рути. Он хочет посмотреть на тебя живьём. Я пообещал ему, что ты согласишься. Это поможет мне заключить сделку.

Она вновь затянула с ответом:

– Пол, есть причины, по которым я не хочу оказывать тебе такую помощь. – Она дала мне время обдумать их. – Ну, хорошо, – добавила она, – приводи его. Я отложу свою работу и попрошу Адама исчезнуть на часок, другой.

Она повесила трубку до того, как я успел её поблагодарить.

Во время этого разговора Ноллингер торчал под моим локтем.

– Я ничего не знал о вашем ресторанном бизнесе, – сказал он мне. – И если говорить об искусстве – о нём я тоже практически ничего не знаю.

– А то, что вы любите, вы знаете?

– Я извиняюсь.

– Не берите в голову, – ответил я. – Выйдем отсюда.

Несмотря на свой музыкальный талант и учёные степени по антропологии и поведению приматов, Ноллингер не лгал в отношении своего невежества в искусстве. Пока мы ехали на ферму Парадайз, я убедился в его ужасающем незнании этой сферы. Беспокоясь, чтобы он очень быстро не выдал себя, я всю дорогу задавал ему вопросы и инструктировал его. Ему были известны такие величины эпохи Возрождения, как да Винчи и Микеланджело, но, похоже, его изучение искусства остановилось на пороге семнадцатого века, оставив времена от этого века и по современность как terra incognita. Ноллингер вообще ничего не знал ни об импрессионизме, ни о постимпрессионизме, ни о любом другом течении двадцатого века. Он считал Винсента ван Гога известным писателем-фантастом, был уверен, что Пабло Пикассо до сих пор жив-здоров и проживает во Франции, и полагал, что художник Ньюэлл Уайет был куда более великим, чем его сын Эндрю, который рисовал только амбары и неподвижных людей. Ноллингер не слышал ни об одном современном художнике, которых Рут-Клер ценила больше всего.

– Вы выглядите откровенно фальшиво, – сказал я презрительно. – Она разоблачит вас за три минуты. Хотя нет, ещё быстрее.

– Послушайте, мистер Лойд, но это же вы предложили мне сыграть эту роль.

– Да, – ответил я. – Знаю, что я.

– Почему бы вам просто не сказать ей правду?

– Правда не позволила бы вам попасть сюда. – Я въехал на гравийную площадку перед домом. – Вы бы по-прежнему сидели в Бьюла Форк, дудели бы в свою дудку и ждали своего фактически украденного обеда.

Ноллингер напрягся. С видимым усилием он проглотил ответ, который уже собирался сказать мне. Излучаемая им атмосфера яростной внутренней решимости, начала меня беспокоить.

Рут-Клер встретила нас у входа в дом. Она пожала руку Ноллингеру и пригласила нас зайти. Мы стояли в фойе, украшенном статуями, словно посетители музея в ожидании экскурсовода. Я не переступал порог дома с сентября, и сразу почувствовал слабый запах обезьянника, который оставил Адам в Западном Береге и который невозможно было игнорировать, как и плесень на куске сыра. Ноллингер учуял его также. Этот запах макак был совершенно неуместен в похожем на амбар поместье на Юге США. Рут-Клер, вероятно, уже привыкла к нему, но она уловила нашу обеспокоенность запахом, но посчитала, что она вызвана затхлостью воздуха в запертом доме после по-настоящему суровой зимы.

– Я совсем не ваш поклонник, – сразу выпалил Ноллингер. Его желтоватое лицо приобрело цвет спелой сливы. – Нет, я бы, наверное, им стал, если бы увидел ваши работы, но я их не видел. Я здесь под прикрытием.

– Преступники, – пробормотал я.

Рут-Клер озадаченно посмотрела на меня. В ответ я потёр холодную голову сатира из гранита, установленного рядом с дубовым шкафчиком для посуды, занимавшем в фойе центральное место (это был сатир-ребёнок с дудкой, напоминавшей ту, что была у Ноллингера).

– Я здесь, чтобы увидеть Адама, – сказал он.

Моя бывшая не сводила с меня глаз.

– Он сейчас охотится где-то поблизости, – ответила она кратко. – Как так вышло, что вы знаете о нём?

– Видно Ливия Джордж проговорилась, – брякнул я. – От Ливии Джордж узнала Эдна Твиггс, ну а от неё – весь мир.

– Здесь, – сказал Ноллингер и вручил Рут-Клер пачку фото, которые я сделал, сидя на древесной магнолии напротив лестницы в ванную комнату. Но он благоразумно утаил три или четыре фотографии. Не отводя от меня своего лица, Рут-Клер просмотрела всю пачку.

– Ты – Иуда, Пол – ты самый худший и вероломный предатель, которого я когда-либо знала в своей жизни. И я даже была за тобой замужем! И как такое могло случиться?

Я сказал Ноллингеру:

– Я получаю счёт за ваше пребывание в Западном Береге, герр профессор. Он станет шоком, вот увидите.