Брайан Ноллингер опустил руки на колени и со скрипом покатил на вращающемся кресле к единственному окну в его кабинете. Это был худощавый мужчина лет тридцати. Он носил потёртые ковбойские сапоги и вельветовые брюки, а также мадрасскую рубашку с короткими рукавами и воротником. Он был в очках в металлической оправе, под носом росли усы а-ля Фу Манчу и на голове была очень короткая армейская стрижка. Из его окна было видно, как на огороженной площадке под не тёплым зимним солнцем сбилась кучка короткохвостых макак. Мы находились на уединённой сельской полевой станции Центра приматов Йеркса в десяти или двенадцати милях к северу от Атланты. Ноллингер являлся ассоциированным профессором антропологии в университете Эмори, однако правительственный грант на изучение принудительной зависимости от некоторых амфетаминов определённых видов приматов позволил ему получить свой собственный кабинет на полевой станции и право эксперимента над двадцатью пёстрыми макаками, которые в данный момент сидели под февральским солнцем возле их отапливаемого трейлера. Они выглядели бодрыми и беспокойными, эти обезьянки. «Сверхбдительные» – такое слово употребил Ноллингер. Учитывая характер его исследования, я этому не сильно удивился.

– Почему вы не напишите Ричарду Лики или Алистеру Патрику Блэру или любому другому африканскому палеоантропологу, специализирующемуся по ‘доисторическим гоминидам’? – спросил Ноллингер. – Они бы с радостью ухватились за шанс вырвать живое ископаемое из рук миссис Лойд. Такая находка принесла бы успех и обеспечила репутацию молодому учёному на всю его оставшуюся жизнь. А Лики и Блэр стали бы ещё более крутыми величинами.

– А вас не интересует слава и финансовый успех?

– В скромных дозах, уверяю вас, – при этом он не смотрел мне в лицо. Он в это время разглядывал литографию павиана с реки Ишаша, на которой тот был изображён в двенадцати разных позах – от чистки своей шерсти до осторожной прогулки по африканской траве.

– Вы, похоже, не верите мне?

– Поставьте себя на моё место, мистер Лойд. Это немного похоже на то, что сообщают новость, что видели динозавра, гуляющего у реки Чатахучи.

– Я не сумасшедший, доктор Ноллингер. Я уважаемый бизнесмен, в послужном списке которого нет психических заболеваний и случаев провальной коммерческой деятельности. Моя жена, то есть моя бывшая жена, является художником государственного масштаба. Если с ней что-то случится из-за того, что вы отказались разобраться в этом вопросе, ну, мир искусства понесёт большую потерю, однако и мир науки понесёт не меньшую. И это будет на вашей совести, доктор Ноллингер. Сможете ли вы жить потом с последствиями такого явно вызывающего порицание неисполнения своего долга? – и я встал, чтобы уйти.

Поглаживая свои усы а-ля Фу Манчу, доктор Ноллингер сказал:

– Мистер Лойд, после двух-трёх лет исследований любой авторитетный учёный становится словно помешанный.

– Продолжайте.

– Вы пришли, словно сумасшедший с воинственными огоньками в глазах и характерным грозным рвением, – он сделал паузу. – Но вы говорите не как сумасшедший. Вы говорите как человек, потерявший равновесие от чего-то, и не знающий, как с этим справиться.

– Бинго, – вымолвил я.

– Я не думаю, что вы всё это нафантазировали, сэр. Для этого надо иметь слишком богатое воображение. – Он улыбнулся. – Так что я помогу вам. – Он перестал улыбаться. – Но при одном условии.

– Я слушаю.

– Пришлите мне фото – одно или два, сколько сможете – этого несчастного представителя Homo habilis. Воспользуйтесь Инстаматиком или Поляроидом и предоставьте мне доказательства. Я не люблю гоняться за такими непонятными фантомами, да ещё в таких глухих местах, как Бьюла Форк.

– Вы получите доказательства, – сказал я.

Я прошёл на парковку, миновав дюжину групп горилл, орангутангов, карликовых шимпанзе, резус-макак, а также приматологов в очках – и приматы, и те, кто их изучает, были одинаково непостижимыми в своих мыслях и желаниях. Мы все одна семь-я, как поётся в очень популярной не так давно песне, но за всю свою жизнь я испытывал чувство близости – настоящей духовной близости – только к одному живому существу, к моей любимой и уже потерянной Рут-Клер. Зачем она связалась с человеком-обезьяной, когда моя бедная человеческая душа всё ещё жаждет союза с ней?

Чтобы получить фотографии Адама, мне пришлось пробраться на ферму Парадайз, нарушив обещание Рут-Клер не появляться там без её согласия. Я бродил вокруг дома в морозной зимней темноте. К счастью на территории фермы собак не было (иначе бы и Адам не смог бы пробраться в ореховую рощу), и я взобрался на древесную магнолию, с которой была видна лестница, ведущая в ванную, и меня никто не обнаружил. У меня не было ни Инстаматика, ни Поляроида, но имелась дорогая Минолта с отличными линзами и высокочувствительной плёнкой, позволяющей делать снимки почти без всякого освещения.

Вуайеризм не входил в число моих пороков, но когда вечером Рут-Клер спустилась принять свою вечернюю ванну, я затрепетал. Восковые коричневые листья магнолии щёлкали словно кастаньеты, имитируя дуновения зимнего ветра. Я не отрывал глаза от Рут-Клер без всякого зазрения совести, но не фотографировал её (единственный сохранившийся отпечаток её чарующего обнажённого тела до сих пор горит только в моём мозгу). Когда она выбралась свежей из ванны, вытерлась полотенцем лавандового цвета и исчезла подобно нимфе, я чуть не свалился в обморок. Меня настигли даже три полуобморочных состояния, каждый из которых был чем-то типа метафизического оргазма. И всё это длилось очень долго.

Свет в ванной погас, а в это время поднялся восточный ветер, который ударял по ореховой роще со стороны Атланты. Я вцепился в своё дерево. Выглядело так, словно мы с Адамом поменялись своими местами. Такой зигзаг истории меня совсем не забавлял. Люминесцентный циферблат моих часов показывал 9:48. А что, если мой соперник человек умелый имеет привычку справлять нужду в лесу? А что, если он и зимой моется в Ручье Белой Коровы? Если так, он в этой ванной не появится, я никогда не сделаю его фотки, и доктор Ноллингер отмахнётся от меня как от назойливой мухи. Я совершил ошибку.

В 11:04 вечера, однако, Адам появился в ванной комнате. На нём была одежда, закрывающая только нижнюю половину тела, а именно, тёплые кальсоны. В руке он нёс что-то похожее на тушку белки. Он залез в ванную, включил сильный напор воды и стал пожирать принесённую тушку, отрывая от неё куски. Он делал это с очевидным мастерством и удовольствием. Я израсходовал всю свою плёнку, фотографируя этот процесс, – после чего весь съеденный мною обед перебрался из меня в кусты возле магнолии.

Замыслить вред тому, кто сделал вред тебе – как говорится, это честная игра …

Позднее я послал Брайану Ноллингеру копии фотографий и свидетельство, подтверждающее их подлинность. В конце я написал постскриптум: «Мяч теперь на вашей стороне, док».

Профессор антропологии был одним из тех горожан, кто отказывался иметь автомобиль. Он приходил в университет или на своих двоих, или прикатывал на велосипеде, а на полевую станцию в Йерксе приезжал вместе с кем-нибудь из своих коллег, кто ехал туда на своей машине. В середине марта он появился в Бьюла Форк, прибыв на межгороднем автобусе. Я встретил его перед крошечной прачечной Бена Садлера (названной местными жителями прачечной скоростных автобусов) на Мэйн стрит. Представив Ноллингера Бену (непревзойдённому мойщику и продавцу автобусных билетов) как своего племянника, я перевёл новоприбывшего через улицу в свой Западный Берег, где на верхнем этаже в кладовой я постоянно жил весь последний год (питался я в ресторане). Я, конечно, мог построить себе дом, или снять шале недалеко от Садов Маскадина, но отказывался от этого, всё ещё как собачонка надеясь, что мы воссоединимся с Рут-Клер на ферме Парадпйз.