– Ты рассказал ему об Адаме, – проговорила Рут-Клер. – Ты добровольно сообщил ему о нём.

– Я беспокоился о тебе. Я не могу не сострадать о твоём благополучии. Я же не бесчувственная жаба, Христа ради.

– Когда? – спросила Рут-Клер Ноллингера. – Когда он связался с вами?

– Месяц назад, миссис Лойд

Она на пальцах стала считать, словно вычисляла дату.

– По крайней мере понадобилось четыре месяца, чтобы вызрело твоё ‘сострадание о моём благополучии’! Целых четыре месяца, Пол!

– Инстинкты мистера Лойда правильно поступили, заставив его обратиться ко мне, – сказал Ноллингер. – Вы не имеете права держать такого редкого гоминида как Адам у себя дома. Для эволюции человечества он представляет собой бесценный Розеттский камень. Он принадлежит всему мировому научному сообществу.

– Представителем которого, я так полагаю, вы сами себя назначили выступать?

– Да, мэм, если вы желаете видеть меня в этой роли.

– Во-первых, я не держу Адама в своём доме – он живёт здесь по своему собственному желанию. Во-вторых, он является человеческим существом, а не анонимным образцом эволюционного чего-то там, принадлежащим вам или кому-то ещё. И последнее, я жду, что вы сейчас вместе со своим Бенедиктом Искариотом, доставившим вас сюда, как негодники уберётесь обратно в Бьюла Форк.

Ноллингер бросил на меня всё понимающий взгляд.

– Ваша бывшая жена, похоже, является бескомпромиссной духовной наследницей Луи Рэзерфорда, не правда?

– И что это значит? – строго спросила Рут-Клер.

– Я думаю, что он пытается сказать тебе, что ты владеешь послушным слугой в лице человека умелого, и совсем не хочешь отдавать его.

– Это форма принудительного труда, – заявил Ноллингер, – и не важно, сколько доводов вы приведёте в его оправдание.

– Он приходит и уходит, как ему заблагорассудится, – начала злиться Рут-Клер. – Ферма Парадайз для него единственное прибежище в нашем грубом материалистическом мире. Может быть, вы хотели, чтобы он жил в торговом центре, или в гараже профессионального училища или в полуразрушенном домике на участке Клива Снайдера?

– Или за колючей проволокой на полевой станции? – добавил я, повернувшись к антропологу. – Где вы будете накачивать его амфетамином для своего развлечения и выгоды.

– Подождите минутку, мистер Лойд, – сказал Ноллингер. – Я же на вашей стороне.

Рут-Клер разорвала фотографии в своих руках на мелкие кусочки и рассыпала их на полу, словно конфетти Кодак.

– Это дешёвые снимки папарацци, – сказала она сквозь зубы. После чего принялась уничтожать и конверт, в котором они лежали.

– У меня есть ещё эти, – Ноллингер показал ей те отпечатки, которые держал в ладони. – Да и у мистера Лойда хранится копия всего комплекта.

– Но ей уже лучше, – сказал я, скосив взгляд на Рут-Клер.

– Конечно, она чувствует себя лучше. Как только мы уйдём, так она позовёт своего слугу – человека умелого – и тот уберёт весь это беспорядок. Не так много людей в наши дни имеют совершенно послушных преданных бесплатных слуг. Ей нравится ощущение своей власти, которую она получает над …

Даже для меня сюрпризом стало то, что мой кулак вдруг с силой въехал Ноллингеру в диафрагму. Осознанно я бы предпочёл двинуть его в висок или челюсть, но его очки в металлической оправе отговорили меня – точнее моё подсознание. Ноллингер прервал свою тираду с непонятным возгласом «Отс!» и свалился на обрывки фотографий.

– Теперь, наверное, и вы стали чувствовать себя лучше, – сказала Рут-Клер. – Хотя я надеюсь, что не очень. Но всё равно, Пол, его оскорбления меркнут перед твоим предательством.

– Да, похоже, – сказал я пристыженно.

– Увези его отсюда. Я скорее стану шлюхой на Персиковой улице, чем твой невоспитанный ‘племянник’ хоть когда-нибудь увидит Адама.

Я помог Ноллингеру встать и отвёл его в свой автомобиль. Всё ещё согнувшись и задыхаясь, он проговорил, что моё нападение были примером типичного поведения приматов – особенно характерного для бабуинов или шимпанзе – установление подчинения путём насилия или запугивания. Я просто сказал ему заткнуться. Что он и сделал. После этого он на меня не смотрел. Когда мы, покидая ферму Парадайз, выезжали с гравийного участка на асфальт, я увидел Адама, следившего за нами из частокола деревьев сада Рут-Клер, которые примыкали к дороге. На выглядывавшем из-за деревьев человеке умелом был надет один из моих старых свитеров для гольфа.

Но он ему не шёл.

В шесть часов вечера угрюмый антрополог сел на автобус Greyhound, направлявшийся в Атланту, и я решил, что на этом наши отношения с ним завершены. Я не хотел его больше видеть и считал, что уже и не увижу. Что касается Рут-Клер, уверен, она испытывала точно такие же чувства в отношение меня. Я понял, что мне придётся смириться с её странной связью с беженцем с острова Монтарас. В конце концов, они с Адамом не обижали друг друга, так что мне следует заняться своей собственной жизнью.

Спустя неделю я прочитал следующий заголовок в газете Состояние Атланты, которую мне каждое утро доставляли в Западный Берег по подписке:

ИЗВЕСТНЫЙ ХУДОЖНИК ИЗ БЬЮЛА ФОРК

УКРЫВАЕТ ДОИСТОРИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА

РАССКАЗЫВАЕТ АНТРОПОЛОГ ИЗ УНИВЕРСИТЕТА ЭМОРИ

– О, нет, – громко сказал я, когда пил своё утренний кофе. – О, нет.

История сопровождалась фотографией – цветной фотографией – Адама, где он расчленяет белку в ванной комнате на ферме Парадайз. Снимок был воспроизведён плохо, по качеству он напоминал снимки лох-несского чудовища – но он мгновенно привлёк моё внимание как сенсационное фото в жёлтом таблоиде, полном сплетен и слухов, вызвав злость и чувство вины. Единственное утешение, которое я получил от появления этой статьи, был тот факт, что она была напечатана в разделе Города штата, а не на первой странице газеты. Авторство фотографии приписывалось Брайану Ноллингеру.

– Я убью его.

Репортёр Состояний привёл набор высказываний – Ноллингера, двух его коллег из Эмори и самой Рут-Клер – в которых заявления или обвинения антрополога выглядели жалкими фантазиями неудачника и чья обещавшая много карьера просто рухнула. Пресс-конференция, которую созвал Ноллингер, чтобы объявить о своём маловероятном открытии, включала в себя горькое обвинение «талантливой и привилегированной женщины» в том, что она препятствует прогрессу науки ради своих эгоистических желаний. В качестве ответа Рут-Клер приводится краткий телефонный разговор с ней, в котором она заявила, что история Ноллингера о выжившем Homo habilis, который живёт в её доме и гуляет по территории её фермы, является дешёвой выдумкой с целью прославиться и выбить ассигнования на свои дальнейшие исследования. Но я отметил, что она уклонилась от прямого утверждения, что Ноллингер врёт. По поводу фотографии она объявила, что Ноллингер её не делал – при этом она также не заявила, что та является подделкой. И обо мне она не обмолвилась ни словом. И поскольку Ноллингер обо мне тоже ничего не сказал (но, видимо, совсем по другим причинам, нежели Рут-Клер), никто из Состояния не обратился ко мне за интервью. Ах, подумал я, как это утешительно для меня, что моя бывшая сама может позаботиться о себе…. Хоть бы обвинила меня в этой огласке. А теперь она будет ожесточённо относиться к моим любым будущим попыткам сближения с ней.

Несмотря на ранний час, я позвонил на ферму Парадайз, чтобы извиниться за всё случившееся и подставить плечо, на котором она может или поплакать или выместить злость. Записанное сообщение сказало, что предыдущий номер Рут-Клер больше не доступен. Я понял, что она подала заявку на новый номер и получила его, и в справочнике его нет. Это неожиданное событие поразило меня куда сильнее, нежели статья в газете. Ферма Парадайз стала для меня так же далека, как и остров Эспаньола или двор султана Сэйида Саида.