Моё сердце колотится так, будто у нас наш первый раз. Нет…

Все же, я впервые веду свою занозу на каток.

— Пойдём.., — выдыхаю, как можно мягче и ровнее. — Прогуляемся…

Маринка поднимает на меня глаза. Молчит. Потом кивает.

Мы выходим из дома.

Я беру её за руку.

Она не вырывается, но и не сжимает мою ладонь в ответ.

Просто позволяет мне держать ее пальцы и идёт рядом, глядя под ноги.

Песок тёплый, ещё хранит дневное солнце.

Волны лижут берег — шумно, ритмично, успокаивающе.

Чувствую её пальцы в своей руке — тонкие, дрожащие. Моя девочка. Моя Маришка.

— Хорошо здесь, — говорит она тихо. Голос её звучит отстранённо, будто она не здесь, не со мной, а где-то далеко.

— Хорошо, — соглашаюсь, невольно вздыхая.

Мы идём по кромке воды.

Я смотрю на Маришку — на её профиль, на волосы, которые треплет ветер, на то, как она кусает губу.

Знаю, волнуется. Я тоже.

Слова застревают в горле, как камни.

Я тысячу раз прокручивал этот разговор в голове. Тысячу раз. И каждый раз боялся, что не смогу сказать главное.

— Садись, — говорю я, останавливаясь.

Маринка смотрит на меня удивлённо.

— На песок?

— На песок.

Она пожимает плечами, но садится.

Я ложусь, протягиваю руку, укладываю её рядом. Марина не сопротивляется. Кладёт голову мне на плечо.

Обнимаю её. Чувствую запах — тот самый, который снился мне каждую ночь.

Тот, от которого у меня всё внутри переворачивается, сердце колотится так, словно готово пробить рёбра и выскочить наружу.

— Я очень виноват перед тобой, Мариша, — говорю в темноту после паузы. — Ужасно...

Она молчит. Не перебивает. Но…

Я чувствую: она напряжена, ждёт.

Её пальцы сжимают край моей рубашки.

Она вся словно натянутая струна.

— Честно… До сих пор не могу понять, — продолжаю я. — Почему так произошло. Понимаешь? Сижу, вспоминаю, прокручиваю в голове... и не могу. Не понимаю.

Голос срывается на сип. Я делаю паузу. Откашливаюсь. Собираюсь с мыслями.

— Мы разговаривали, пили чай, ничего не было. Ни флирта, ни намёков. А потом... потом меня как будто выдернули из реальности. Как затмение нашло. Я не искал этого, не хотел. Просто... случилось. Не могу это объяснить. И это самое страшное.

Снова молчу, пытаясь протолкнуть нервный ком, что перекрыл горло и не дает даже дышать нормально.

Марина переводит ладонь в область сердце, словно пытается успокоить его бешеный ритм.

— Все время чувствовал себя предателем, — продолжаю говорить. — Потому что вовремя не остановился. Оказался слабаком. А потом...

Марина молчит. Я чувствую, как её пальцы сжимают мою футболку. Сильно, до боли.

Моя малышка не плачет. Но…

Я знаю — она на грани.

— А утром... — голос мой срывается снова на сип. — Утром мне было так стыдно, что мне хотелось провалиться. Я не знал, куда девать глаза. Стыдно за свою слабость, за свою глупость. За то, что не смог удержать себя. Стыдно перед тобой, Маришка. И перед ней тоже стыдно...

Шумно сглатываю и прижимаюсь сильнее к ней, словно ищу укрытия, защиты, поддержки.

— Я как идиот кутался в простынь, оделся и ушёл. Нет… Не ушел, а трусливо сбежал… Даже не попрощался нормально. Извинился в коридоре, как мальчишка, и сбежал.

Снова замолкаю, дышу в ее макушку.

— Помнишь, я тогда в больницу попал с сердцем? — спрашиваю.

— Помню, — тихо отвечает моя куколка. — Я с ума сходила. Думала, ты на соревнованиях перегрузился.

— Соревнования были ни при чем…

Качаю головой, снова чувствуя боль за грудиной. — Просто я не знал, как жить дальше. Рвал себя на части. Сказать тебе? Промолчать? Решил промолчать. Мучился полгода. Ел себя поедом. И сердце не выдержало. Это не горы, Мариш. Это я сам себя загнал.

— Ты мог умереть, — голос её срывается на шёпот. — Ты мог умереть, я бы и не знала почему.

— Я боялся, — признаюсь я. — Боялся, что ты узнаешь. Боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что я потеряю тебя навсегда.

Вокруг шумит океан, и в этом шуме мне слышится что-то успокаивающее.

— А потом?

Вдруг раздается голос Маришки — тихий и дрожащий. Словно она боится спрашивать. Но… И боится, что я не стану дальше говорить.

— А потом я вытравил её из своей памяти. Просто вычеркнул. Не вспоминал, не думал. До звонка её сестры.

Марина поднимает голову, смотрит на меня. В её глазах — боль, которую я никогда не смогу измерить.

— И не вспоминал?

— Ни разу, — говорю я честно. — Как это ни цинично и чудовищно прозвучит, я жил своей прежней жизнью. С тобой. С детьми. Я был счастлив. И эта ночь... она как будто случилась не со мной. Как страшный сон, который забывается сразу после пробуждения.

— А когда сестра позвонила?

После вопроса морщусь, потому что говорить обо всем этом мне на самом деле ужасно не приятно. Нет… Даже просто противно…

— Когда сестра позвонила…

Делаю глубокий вдох, словно собираюсь нырнуть в ледяную воду.

— Мой мир рухнул. Я понял, что дурной сон был реальностью. Известие про Ваню прибило меня, как скала.

Марина садится, обхватывает колени. Смотрит на океан. Но…

Я вижу — она внутри себя, там, где ее боль.

Сажусь рядом.

— Узнав про Ваню, мне стало страшно так, что было легче сдохнуть, чем сказать тебе, — признаюсь честно.

Она молчит. Потом вдруг спрашивает:

— А сейчас? Почему сказал?

— Потому что больше не могу молчать, — выдыхаю тяжело. — Устал бояться. Мариш, честно я не мог бросить мальчика. Вот хоть режь…

Снова молчу. Недолго.

— Ты же знаешь меня, — добавляю тише. — Я не умею бросать. Ни детей, ни тебя. Даже когда ты меня выгоняешь.

Марина смотрит на меня внимательно. Ее губы вдруг сократить в улыбку, а глаза хитро прищуриваются.

— Я тебя и выгнала, — напоминает заноза со смехом. — Вещи на улицу. Развод. Все как обещала…

— А я всё равно пришёл. Потому что ты — моя жизнь. Я без тебя не могу.

— А Ваня? — тут же спрашивает Маринка, и ее голос срывается на хрип. — Ты сможешь без него?

— Нет, — отвечаю твердо. — Не смогу. Как без других детей… И без тебя...

Говоря, прижимаю свою занозу к себе крепче. Радует, что она не подвиг и не сопротивляется.

— Я люблю тебя, Мариша, — продолжаю откровенничать. — Люблю детей. Люблю Ваню. Я не знаю, как быть, как сделать так, чтобы всем было хорошо. Я боюсь, что кто-то пострадает. Боюсь, что ты меня бросишь. Боюсь, что Ваня будет чувствовать себя чужим. Я боюсь, Мариша. Ужасно боюсь.

Мы сидим в темноте. Волны шумят. Где-то кричит ночная птица.

— Расскажи про фирмы, — вдруг резко меняет тему Маринка.

Голос её уже не дрожит — в нём появилась решимость.

— Про виллу. Про Карпова.

Киваю. Делаю глоток воздуха.

— Года полтора назад я узнал от посторонних, что Карпов готовит раздел нашей компании. Мариша, нашей, а не его, — рычу, потому что сам до сих пор не могу прийти в себя. — Он пришёл к нам с пустыми руками. Ни копейки не вложил. Просто был партнёром номинальным.

— Ну, ты же его взял, хотя я была против. Как чувствовала, — язвительно комментирует Маринка.

Оставляю ее слова без ответа и продолжаю объяснять:

— Потом Карп стал борзеть. Решил, что может меня подмять. Новые схемы и фирмы. Все это тихий рейдерский захват. Я это понял и начал играть на опережение.

— Новую компанию переписал на родителей? — спрашивает она. — И эту виллу?

— Да. И виллу. Все новое оформлено на отца. И фирмы — тоже. Часть на мать. Чтобы Карпов не добрался. Славка, конечно, почувствовал и начал суетиться, но уже без толку. Я закрыл все пути…

— А на меня зачем переписывал? — в её голосе — горечь.

— Причины две. Первая — запутать Карпа. Вторая — защитить вас, — объясняю спокойно. — Жизнь — штука конечная. Сегодня живешь, а завтра может и не быть. Я хотел, чтобы у тебя и детей было всё. Чтобы вы никогда ни в чём не нуждались.

— Даже после развода?