Диорама? Композиция? Макет? Модель?

Как правильно называть миниатюру Столицы, что воплощалась там из местного материала?

Не вся целиком, а лишь часть, которая включала в себя Академию, Площадь Первых да прилегающие к ним же городские кварталы. Настолько всё детализированное, проработанное до мелочей, что сами собой вспомнились архитектурные красоты, которыми любовался на пути к Академии. Да и «вспомнились» говорить не совсем верно, потому что всё это сейчас находилось прямо перед глазами. Потому-то мне и требовался точный контроль движений — чтобы опереться да спокойно погрузиться в осмотр композиции.

В достоверности настолько подробного макета нельзя было не засомневаться, тем более что и некоторые отличия от реальности в нём нашлись. Может, их и больше имелось, но я, увы, не настолько хороший знаток что всей Столицы, что окрестностей непосредственно Академии. Вот если бы речь шла об интернатской части Специалитета — совсем другое дело было бы.

Замеченные отличия находились на Площади Первых. Количество статуй Первых Воинов не сходилось с общеизвестным: на макете — всего лишь двадцать, в реальности — сорок восемь. Первое и естественное, что приходило на ум — модель создана давно и попросту не отражает современные реалии.

Так могло бы быть, если бы не одно очень знакомое «но».

Статуя Астерона Неуязвимого.

Статуя, возле которой я, поражённый её чересчур живым видом и мощной аурой, застрял надолго.

Статуя, что присутствовала на диораме, а по идее не должна была. Ведь если память мне не изменяла, то подобные статуи по городу стали устанавливать уже после того, как на самой Площади их число достигло сорока.

Несостыковка, которая сразу свела на нет «первое и естественное».

А второго у меня уже не возникло. Не успело, потому что, увлечённый разглядыванием Неуязвимого, я сделал одно неосторожное, но судьбоносное движение…

Нет, принцип домино не сработал, и композиция не пала изначальным прахом.

Просто-напросто я не удержался и коснулся самым кончиком пальца оружия Неуязвимого.

Оружия, что почему-то оказалось слишком острым для ненастоящего и созданного из пыли. Да оно поострее всякой стали было! И никакого сопротивления моя плоть не выказала — взяла да прорезалась до самой кости. Будь я параноиком, точно подумал бы, что оружие на мгновение длину свою коварно изменило, чтобы добраться до свежатинки человечьей…

Когда боль докатилась-таки по нервам до сознания, так я непроизвольно и отпрянул от стола, отталкиваясь от него же другой рукой… И как же хорошо, что его устойчивость и впрямь выше всяческих похвал — предмет сюрреалистичного интерьера не шелохнулся! Вообще. Настоящий титан, держащий не мир, но его маленькую частичку.

Но как отпрянул, так и обратно я вернулся.

Вернулся, чтобы, затаив дыхание, впиться взглядом пристальным в композицию, подвергавшуюся стремительным метаморфозам…

Внимание изменения поглотили целиком и… похоже, весьма надолго, потому что в себя пришёл Предел знает через сколько, и к тому же сидящим на стуле, что вообще с другой стороны стола находился, аж за диорамой. Как так произошло?.. Ответом, как ни странно, стало моё же собственное тело, которое словно Бессильной Амёбой обратилось.

Однако по-настоящему важным стала не пропажа сил и новое положение, а то, что передо мной лежала… книга? Не та, которая моя «книга» с навыками Воплощений, а, судя по всему, нечто для записей. Проще говоря, дневник. Его мягкая обложка почти сливалась со столешницей, так что если бы не руки, судорожно вцепившиеся в него, то сомневаюсь, что вообще заметил бы его. Уж точно не сейчас, когда рядом столь занимательная модель.

Всё ещё пребывая в некотором смятении, ослабил хватку и раскрыл дневник.

Раскрыл и уставился на всего лишь три слова первой страницы. Складывались они из букв, написанных очень и очень интересным способом. Мастерство владельца дневника, а по совместительству, похоже, ещё и создателя Бесцветного мира, поражало. Каким-то невероятным образом он в бумаге смог воплотить тот же способ написания, что был мною встречен на стенах Академии с посланием-предостережением у входа в Лабиринт. Реализация в камне вопросов вызывала гораздо меньше, чем эта бумажная версия. Что объединяло обе встречи, так это эффект, их сопровождающий — наваждение, что завораживало, затягивало в самые глубины каждого символа, где рождались и гасли целые миры… Как в прошлом, так и сейчас — тряхнул головой, сбрасывая его. И перевёл сознание с восприятия отдельных букв и слов на всю фразу целиком, звучащую исключительно лаконично.

«Ничто не истинно».

Некоторое время я просто сидел, смотря в никуда, но думая о ней. Или не о ней, а о том, что всё-таки ожидал другого. Например, фразу-ключ, что позволила сюда войти. Или девиз «неживых». Или, на самый край, что-то из крылатых выражений, оставшихся после исчезновения гильдии.

Но здесь… Здесь меня встретило полностью незнакомое и внезапное выражение. Так-то до него вполне возможно и самостоятельно додуматься, но речь тут о другом. О том, что в связке именно с проклятой гильдией не мелькала нигде эта фраза. Как не могла она и случайной быть — что-то за ней обязательно скрываться должно.

Чтобы получить подтверждение последнему, я перевернул страницу. Только оказалось, что перевернул не страницу, а… весь свой прежний мир.

Возвращение в палату никак в памяти не отложилось.

Все ресурсы мозга оказались напрочь поглощены Бесцветьем и тем наследием, что в нём хранилось. «Многие знания — многие печали», — теперь я, как никто иной, понимал значение этого.

Понимал, но не принимал. Тащить в будущее столь непомерный груз в одинокого желание отсутствовало. А способа «тащить не в одинокого» не виднелось ни на горизонте, ни за ним.

Наследие «неживых» того никак не предусматривало. Как же верно Бдительный однажды написал: «Открыть дверь — легко. Закрыть её за собой — уже невозможно». Согласен я с ним отныне был на все сто сорок шесть.

И этого согласия не изменила даже другая житейская мудрость, где фигурировали утро и вечер.

Впрочем, когда устаёшь после насыщенного расписания, полного занятий до абсолютного изнеможения, то и сил печалиться уже не остаётся. Особенно когда нет-нет, да пытаешься по ночам выискивать их крохи для овладения наследием. А оно в ответ не очень-то и желает подчиняться новому владельцу. Но воля и упорство всё перетрут! Которых у меня как раз предостаточно, что не раз уже успел доказать. И не только их — в эту дружную команду мечты затесалась ещё и непоколебимая мотивация с лозунгом: «Жить захочешь — и не такие пределы преодолеешь!».

А жить ой как хотелось!

Разве что две причины сильно возражали.

Первая — само наследие. Метка ранее не просто так расползлась по руке — это её стремление к свободе. Захвати она всё тело, тут же путь носителя по полотну с названием «Жизнь» закончился бы скоропостижно. А метка вновь обратилась бы печаткой, что исчезла бы бесследно, чтобы вновь её кто-то когда-то взял да нашёл на свою беду. Для одного — судьбоносная случайность, для другого — неизбежная смерть.

Мне очень хотелось верить, что фреска — не единственный способ попадания в Бесцветный мир на испытание наследием, но получалось не очень успешно — в дневнике на этот счёт ничего не значилось. Так что пришлось в который раз хвалу Леди Удаче вознести. А ещё, похоже, следовало начинать потихоньку привыкать к прозвищу «Везунчик Власт», которым на меня с завидной регулярностью грешили друзья.

Возвращаясь же к метке, в записях присутствовало предупреждение, что её откат в изначальные границы — эффект временный. Если не постигнуть написанное в достаточно сжатые сроки, то быть беде. В общем, плюс один к мотивации. Или даже больше.