— Думаю, ей понравилось, — смеётся она. Губы Райнера изгибаются в лёгкой улыбке.

Я краснею, чувствуя на себе взгляд Райнера. Запиваю остатки глотком чая.

— Очень вкусно. Спасибо.

Райнер заканчивает раньше нас и уходит со своей газетой. Пока Хильда убирает со стола, она просит меня пойти за ним и спросить, не нужно ли ему чего-нибудь ещё, прежде чем она закроет кухню до конца ночи. Я подчиняюсь и с неохотой выхожу из кухни, направляясь по коридору к гостиной.

Райнер стоит на коленях перед камином, тыкая в поленья кочергой, чтобы дать огню воздух. Он начинает вырывать из газеты разные страницы и бросать их в огонь, чтобы разжечь его посильнее. Крошечные искры взмывают в дымоход, пока пламя пожирает сухую бумагу. Оранжевый свет танцует на спокойном лице Райнера. Я тихонько стучу по косяку двери, чтобы не спугнуть ни дикого зверя, ни кочергу в его руке.

— Monsieur Wolfe? [ «Месье Вольф» (фр.)]

Когда он оборачивается, тени в комнате превращают его улыбку в зловещую.

— Monsieur, — слово вылетает из его рта с задумчивым урчанием.

Райнер медленно приближается ко мне, по спине снова бегут мурашки. Я погружаюсь в самые тёмные глубины океана. Тёплое уютное спокойствие от еды и Хильдиной доброты почти испаряется. В глубине сознания я слышу пронзительный писк: «Беги, Жюльенна, беги!» Его голос заглушает его, когда он наконец говорит — его французский звучит как успокаивающее воркование.

— Вы говорите на allemande? [ «немецком» (фр.)]

Да.

— Non, monsieur. [ «Нет, месье» (фр.)]

Выражение лица Райнера слегка морщится, но быстро возвращается к нормальному.

— Что ж, вот ваше первое слово. Обращайтесь ко мне как «Herr* [ «Господин» (нем.)]». Мне так больше нравится. «Monsieur» мне не идёт.

Я изо всех сил стараюсь замешкаться с произношением:

— H-h-err Вольф.

— Так гораздо лучше. Если вы будете хорошей девочкой, уверен, позже я смогу научить вас ещё многим словам.

Его губы изгибаются в самодовольной усмешке. Стыдливость заливает мои щёки, и ноги инстинктивно отступают от него. Я наблюдаю, как он осторожно прислоняет кочергу к журнальному столику, но это ничуть меня не успокаивает.

— А теперь, что вы хотели спросить, Fräulein? [ «Барышня» (нем.)]

Смешение его французского и немецкого щекочет мой мозг странно и завораживающе. Я изо всех сил стараюсь говорить медленно, чтобы сдержать нервное заикание.

— Вам что-нибудь ещё нужно на вечер, герр Вольф?

Сомнений нет — я вижу дьявольскую вспышку в его пронзительных глазах при этом вопросе. Моё лицо покрывается мурашками, пока он сканирует меня снизу вверх. Его челюсть сжимается — я могу лишь предположить, что это нечистые мысли о том, как бы «опробовать» новую экономку. Я наблюдаю за пульсирующей веной на его шее и в ответ хватаюсь за свою. Райнер наклоняется ко мне. Он нежно проводит шершавым кончиком пальца по моему подбородку, заставляя меня поднять голову, и я встречаю его взгляд. Я задерживаю дыхание, пытаясь успокоить сердце. Моя свободная рука ищет косяк двери, чтобы удержаться на ногах. Райнер изучает моё лицо, обдумывая ответ. Низкое урчащее мычание вибрирует в его горле и пронзает мою грудь изнутри. Возможно, он отложил свои грязные мысли в сторону на потом.

— Nein, [ «Нет» (нем.)] Жюльенна.

Моё имя слетает с его губ хриплым шёпотом, который отдаётся в моём животе.

— Отдыхайте. У вас был насыщенный первый день, я уверен. Bonne nuit. [ «Спокойной ночи» (фр.)]

— С-спокойной ночи.

Я наконец выдыхаю, отворачиваясь от его парализующего взгляда.

Я возвращаюсь к Хильде. Кухонная дверь распахивается, и она поворачивает голову. Она смотрит на меня из кладовой, держа в руке блокнот.

— Мы закончили. Гер… месье Вольфу ничего не нужно.

Я понимаю, что, должно быть, прозвучала безумно, потому что выражение лица Хильды становится обеспокоенным.

— Очень хорошо. Вы… вы в порядке? Он что-то сказал?

Я качаю головой. Не хочу создавать проблемы, пока я здесь застряла. Она на мгновение поднимает бровь и, должно быть, решает не переспрашивать.

— Я составляю список для кладовой. Мы пройдёмся по нему завтра, когда я покажу вам, как мы заказываем продукты. А так… вы сегодня хорошо справились. Спокойной ночи, Жюльенна.

Я улыбаюсь, волна облегчения проходится по мне.

— Спасибо. И спокойной ночи, Хильда.

Выходя из кухни, я изо всех сил стараюсь быстро пройти мимо гостиной, чтобы снова не привлекать внимания Райнера. Я предпочитала, когда он игнорировал меня за едой и газетой. Чудом я добираюсь до своей комнаты незамеченной и закрываю дверь. Я иду повернуть замок и понимаю, что с внутренней стороны его нет. Я ищу, и в конце концов прихожу к выводу, что стул — мой единственный вариант преградить путь к двери, или хотя бы предупредить меня, если кто-то ворвётся. Я переодеваюсь из платья в ночную рубашку, которую Хильда оставила для меня на кровати. Когда я скольжу под уютное одеяло, я поворачиваюсь спиной к стене и не спускаю глаз с двери. Мой первый сознательный день здесь оставляет меня не более чем с вопросами и тревогами. Самый главный: как мне отсюда выбраться? И второй по важности: смогу ли я удержать Райнера на расстоянии?

В то утро я немного опаздывала на репетицию «Золушки». Адриен хотел посвятить спектакль тем парижанам и их детям, кто остался в городе — по собственной воле или волей обстоятельств. В первую очередь — детям. Идея была прекрасной: отдать долг тем, кто нас поддерживал, и хоть немного поднять им настроение в это мрачное время. Когда я вошла в театр, что-то было ужасно не так. С тех пор как несколько недель назад мы устроили протест против нацистской публики, меня не покидало гнетущее чувство, что должно случиться что-то ужасное. Но каждый день, когда мы приходили на репетиции, ничего плохого не происходило. Но сегодня всё было иначе, и я твёрдо намеревалась сказать об этом Адриену.

Я прошла через главный вход в театр и увидела Адриена в оркестровой яме и танцовщиц, разминающихся на сцене. Собравшись с духом, я направилась к сцене. Без предупреждения парадные двери распахнулись с громким стуком, эхо которого разнеслось по пустому залу и рядам кресел. Я обернулась и увидела, как ко мне приближается толпа нацистов с пистолетами и дубинками наизготовку. Меня схватили первой — под руки меня взял безэмоциональный мужчина с пеной в уголках рта. Ещё больше нацистов ворвалось в театр через чёрный вход и направилось к сцене. Адриен застыл, увидев вторжение. Танцовщиц на сцене окружили, на их лицах застыл чистый ужас, какого я никогда не видела. Адриен опустил метлу и поднял руки. Мой похититель удерживал меня на месте, я не могла пошевелиться или хоть чем-то им помочь. Грудь сдавило. Мерзкое отвращение заползло в желудок и сердце, когда я испугалась за их безопасность. Я бы не удивилась, если бы они казнили нас на месте, учитывая все истории, которые мы слышали об их любви к насилию. Солдат спрыгнул со сцены и подошёл к Адриену. Напряжённая неподвижность взорвалась хаосом. Адриен внезапно схватил тяжёлую пюпитр и замахнулся на солдата. Тот потерял равновесие и рухнул на пол. Я закричала, зовя Адриена, когда он бросился к музыкантской двери в яме. Я рванулась вперёд, но меня с силой припечатали обратно к твёрдому торсу моего похитителя. Ещё несколько солдат спрыгнули со сцены и последовали за Адриеном в яму и под сцену. Танцовщики воспользовались хаосом и попытались отбить оставшихся солдат на сцене, пока балерины пытались помочь друг другу сбежать. Солдаты позади меня бросились на сцену, чтобы окружить их, несколько остались охранять дверь. Все их храбрые усилия были напрасны — их скрутили и провели по проходу мимо меня на улицу. Главарь облавы приказал уничтожить нашу сцену — после того как всех оттуда вывели. Появились люди с топорами и начали крушить мою сцену жестокими ударами. Это было последнее, что я видела, прежде чем меня выволокли из театра.