— Ты знаешь, где сейчас Адриен Лоран, или знаешь какие-нибудь явки, куда он мог сбежать?

Он всё ещё жив. Должно быть, так, раз Райнер о нём спрашивает. Если бы эти вопросы были месяцы назад — да, но если он спрашивает меня сейчас, Адриен должно быть жив. Больно то, что меня с ним нет.

— Нет, я ничего не знаю.

— И ты осознаёшь, что если ты скрываешь какую-либо информацию, которая могла бы быть нам полезна, то твой приговор как политической заключённой будет означать смерть?

Приговор. Как будто был суд.

— Да, герр Вольф.

Играй на его слабости.

— Клянусь, я ничего не знаю.

— Спасибо, доктор Шпигель. Это всё.

Райнер переключается обратно на немецкий с такой лёгкостью. Доктор встаёт и передаёт Райнеру свои результаты. Райнер просматривает их, прежде чем доктор уходит. Райнер выходит из-за стола и подходит ко мне.

— Пойдём, — говорит он, протягивая руку.

Когда я отказываюсь, его глаза слегка сужаются.

— Я не прошу тебя.

Я нерешительно беру его за руку и встаю. Моя рука влажная, холодная, на его тёплой ладони. Прикосновение к нему вызывает у меня тошноту после того дня. Хотелось бы мне, чтобы мы не были одни в его кабинете, его настоящем кабинете. Даже со всей охраной и оружием в этом месте, у меня нет защиты от человека, который когда-то защищал меня. Райнер подводит нас к единственному окну в его кабинете, веля мне встать перед ним.

Постоянный сквозняк горького ледяного ветра пронзает непрочное окно, и меня бросает в дрожь. Снаружи я вижу усталые бредущие массы заключённых, оглядывающихся через плечо в поисках Смерти с косой, которая спасла бы их. Один заключённый с пепельным лицом толкает тачку с истощёнными телами мимо нашего окна. Вид заставляет меня взвизгнуть, и когда я пытаюсь отвернуться, Райнер силой хватает меня за плечи, пригвождая на месте. Его кончики пальцев впиваются в мои ключицы. Мой желудок скручивает от тошноты, когда моя дрожь снова начинается. Я крепко зажмуриваюсь, и слёзы, застилавшие глаза, наконец падают. Я чувствую, как Райнер наклоняется к моему уху. Запах его пряного одеколона просачивается под нос.

— Ты уверена, что хочешь и дальше его защищать, Жюльенна? — говорит он, и я вздрагиваю. — Твой любовник сбежал, а ты расплачиваешься за его грехи. Я спас тебя от этого, — говорит Райнер низким баритоном, его горячее дыхание трепещет на моей щеке, ловя прядь выбившихся волос, которая залетает в мое дрожащее поле зрения. — Я спас тебя, а ты платишь мне ложью и неповиновением.

Моё тело трясётся, я плачу, рыдание рвётся из горла.

— Мы так хорошо ладили, дорогая. И, возможно, ты говоришь правду, и этот болван-любовник просто не посвящал тебя во всё, чтобы уберечь. Но в следующий раз, когда французский самолёт пролетит над моим лагерем — всё. Конец.

Кровь отливает от моего лица, зрение сужается.

— Я… я не… я не…

Райнер отпускает хватку, разворачивая меня лицом к себе. Я хочу оттолкнуть его и бежать, но бежать некуда. Я — испуганный ребёнок. Его ладонь в кожаной перчатке ложится на мою щёку, запрокидывая мою голову к нему, большой палец вытирает слезу. В остальном утешительный жест ничуть меня не успокаивает. Он наклоняется вплотную, глубоко заглядывая в мои глаза угрожающим взглядом.

— Думаешь, я какой-то идиот, Жюльенна? Ты появляешься, и теперь Potez 630 ведёт разведку над моим лагерем? Если я узнаю, что ты за этим стоишь, я позабочусь, чтобы ты оказалась там, с остальными Untermenschen [ «Недочеловек» (нем.)]. Ты понимаешь?

Его французский теперь такой же угрожающий, как и его немецкий.

— Да… Да, герр Вольф… я… я понимаю.

— Хорошо.

Быстрый стук в дверь, и в комнату входит Курт. Я пытаюсь взять себя в руки. Райнер протягивает мне носовой платок, я беру его, чтобы вытереть глаза и лицо от слёз.

— Она остаётся здесь, сэр? — спрашивает Курт.

— Нет. Отвези её домой. Что-то подсказывает мне, что она будет лучше себя вести.

Райнер подводит меня к Курту, его тёплая рука ведёт меня за поясницу. Курт удивлён, когда берёт меня под руку, — без сомнения, ожидал, что Райнер меня отбросит.

Когда я сижу на заднем сиденье машины, мой желудок бурлит, и кислота жжёт в горле. Холодный пот выступает на шее. Райнер знает. Я должна предупредить Люсетту. Нам нужно всё прекратить. Это лишь вопрос времени, когда Райнер допросит водителя, который останавливается у его дома. Допросит Люсетту. Я не могу представить, что она выдаст нас обеих — это поставит под удар слишком многих других. Но Люсетта не домашний питомец Райнера, и я сомневаюсь, что она выдержит его допрос. Я сама едва выдержала. Страх переполнил мои чувства, и я не помню, как переступила порог дома Райнера. Я сразу направляюсь вверх по лестнице в ванную и извергаю в унитаз наполовину переваренный завтрак и кофе.

Я не выходила из своей комнаты три дня после того, как Райнер допрашивал меня. Я сказала Хильде, что больна, и, честно говоря, так оно и есть. Связи во Франции зашли слишком далеко, подвергая всех нас риску. Неужели они не понимали, что их пролёт над нами подвергнет нас опасности? Я должна всё прекратить. Масштабы немецкой операции слишком велики, чтобы две заключённые балерины могли с ней справиться. Люди умрут, включая нас самих.

Я поворачиваюсь на стук в дверь и вижу, как Хильда входит с подносом свежего рагу. Желудок всё ещё скручивает, но запах еды, обещающий тепло и уют, немного ослабляет напряжение. В конце концов, можно хотя бы бульон попить. Я сажусь, когда она ставит поднос рядом со мной.

— Как вы сегодня, дорогая?

— Всё ещё немного подташнивает, — отвечаю я, потирая живот.

Мне скоро нужно будет встать с кровати. Если болезнь затянется, я окажусь под осмотром доктора Шпигеля в лагере.

— Возможно, небольшая хворь, которую я могла привезть из своего путешествия. Все эти люди, запертые в поезде. Полагаю, в следующий раз моя очередь. — Я лишь киваю, протягивая руку за кусочком хлеба.

Если бы она только знала иронию своих слов.

— Ваша подруга, та девушка с продуктами…

Я чуть не подпрыгиваю на месте.

— Что с ней?

Сохраняй спокойствие, Жюльенна…

— Передаёт привет. Вы были знакомы во Франции?

Чёрт возьми, Люсетта. Я могу только надеяться, что если она видела, как Хильда открыла дверь, то подумала, что что-то не так.

— Нет… мы просто стали приятельницами за последние несколько недель. Но она очень дружелюбная.

Хильда садится на край кровати. Я замечаю, что между её пальцев зажат клочок бумаги. Она вздыхает и поворачивается, чтобы устало улыбнуться мне.

— Ты знаешь, почему я здесь, Жюльенна?

— Нет… вы никогда не говорили.

Я откусываю корочку хлеба, чтобы успокоить желудок.

— Как я уже говорила, я всю жизнь была учительницей. Я преподавала французский, разумеется. Но также я учила чтению и письму. Я преподавала эти предметы годами, формировала многие юные умы. Я была так горда, когда они переходили в старшие школы.

Я смотрю, как глаза Хильды становятся влажными. А затем — яростными.

— Но потом пришёл Гитлер и… — она бросает взгляд на закрытую дверь и снова на меня, чтобы продолжить: — …он пришёл, и всё изменилось. Я больше не могла преподавать по своей программе. Истории и басни, которые так любили мои предыдущие классы, — всё изменилось. Изменилась лексика. Французский больше не был допустимым предметом, нужно было преподавать только немецкий и только о Германии.

— Это ужасно, — искренне отвечаю я.

— Стало хуже. Мне сказали, что я больше не могу учить еврейских учеников. И если у меня есть еврейские ученики, я должна доложить о них и удалить их из моих классов. Но преподавание — это моя жизнь, мой дар ученикам. Я верю, что каждый ребёнок имеет право учиться. Каждый ребёнок. Неважно, какая у него фамилия или происхождение.

Теперь я наклоняюсь ближе к Хильде, когда она понижает голос до шёпота.

— Я учила их. Тайно. Я ни на кого не донесла. Ни один из моих учеников не покинул мой класс. Я составила фальшивую программу, которую всегда утверждал какой-нибудь солдат из другого конца города, но продолжала преподавать свои уроки, чтобы у этих детей был настоящий шанс на образование.