Одеваясь, я чуть не падаю — вибрации всё ещё пульсируют в моих ногах. Но я не могу обо всём забыть. Не могу. Это война, он враг. Если бы не он и его люди, меня бы здесь не было — в доме над лагерем, которым он управляет. Этому больше не следует повторяться. Я выхожу из ванной полностью одетая и освежённая. Райнер уже убрал одеяло и заменил его чистым. Я краснею, пытаясь забыть, как комфортно мне было всего мгновение назад, когда я лежала под ним, переводя дыхание. В комнате становится теплее — должно быть, Райнер снова разжёг огонь. Он налил два бокала бренди и подходит ко мне, протягивая один. Его лицо выглядит иначе на этот раз. Напряжение ушло с его лба и челюсти. Глаза стали менее интенсивными, почти сонными. Этот Райнер напоминает мне того, которого я впервые встретила в Париже. Другое время, другая жизнь… Я принимаю его предложение и делаю глоток, чтобы успокоить нервы и замешательство. Жжение в горле прерывает мои мысли. Я кашляю, стараясь проглотить, чтобы скрыть жжение. Тишина между нами кажется неловкой. По крайней мере, для меня. Но я не знаю, что сказать. Спасибо за потрясающий оргазм, но я всё равно должна помнить, что ненавижу тебя? Я больше не могу этого делать, но, пожалуйста, не отправляй меня в лагерь. Идиотка.

Райнер берет меня за подбородок и притягивает для ещё одного мягкого поцелуя. Его губы горят от его собственных глотков спиртного. Я вежливо отвечаю на поцелуй и отстраняюсь, ища оправдание, чтобы не свернуться с ним у камина и не наслаждаться тёплыми послекотусными объятиями. Одеяло.

— Мне, наверное, стоит его почистить.

Он усмехается моему жалкому оправданию, но не спорит. Он пытается подвести меня к огню, но я даю ему свой едва тронутый бокал вместо своей руки. Я бросаюсь собирать одеяло с пола. И как только я открываю дверь спальни, мой спаситель объявляет о себе.

— Жюльенна? — зовёт Хильда.

— Иду! — Я беспокоюсь, что это прозвучало слишком пронзительно. Я бросаю взгляд на Райнера, который спокойно потягивает свой напиток. Я не могу прочитать его лицо, и это меня смущает. Обычно он носит свои эмоции открыто, но на этот раз я не могу понять, о чём он думает. Разочарован ли он, что я не спустилась? Мне нужно перестать об этом думать. Я уже наделала ошибок с одним мужчиной, переспав с ним. Я не могу позволить себе ошибиться снова. Особенно если самая большая ошибка — это впустить Райнера внутрь себя: в своё сердце, свой разум и своё тело.

Я не могу перестать думать о вчерашнем дне. Будильник звенит, и когда я вылезаю из кровати, чтобы начать растяжку, мои бёдра и бока тут же протестуют. Даже обжигающая ванна, в которой я отмокала прошлым вечером, не облегчила последствий вчерашних… упражнений. Я уговариваю себя, что сегодня можно дать себе передышку, и снова скольжу под ещё тёплое одеяло. Я смотрю в серый потолок. Остаточное ощущение проникновения Райнера извивается в моём мозгу и внутренностях. Я снова жажду его жара. Я была так уверена, что смогу отмахнуться от этого как от разового случая, но теперь я не так уверена. Просыпаться в одинокой постели ничего не значит для меня, когда его тепло манит меня к себе. Было бы так предосудительно свернуться калачиком у того камина с ним, прижаться к изгибу его тела под его рукой, пока бренди согревает горло? Чувствовать себя в безопасности? Я так долго не чувствовала себя в безопасности. Мои внутренности сжимаются при мысли о нём. Я опускаю руку под резинку трусиков, позволяя ладони лечь на лобок. Это не безопасность. Это одиночество. Мы просто два человека, потянувшихся друг к другу в отчаянный момент — но я нуждаюсь в нём куда больше, чем он во мне. Вместо того чтобы остаться в постели, я заставляю себя встать и одеться, двигаясь, прежде чем волна печали или тоски накроет меня с головой.

Когда я захожу на кухню, Хильда заканчивает готовить завтрак, и я не заметила, как долго я прохлаждалась. Если её и беспокоит, что я опоздала, она этого не показывает. Мы молча едим вместе, пока Райнер не возвращается с пробежки и не набирает себе порцию. Он бросает на меня лукавый взгляд через плечо. Я краснею и снова смотрю на свой тост, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме очевидного жара между нами. Хильда ничего не замечает, и я очень благодарна.

Хильда и Райнер заканчивают. Я предлагаю убрать со стола, раз уж она готовила, и она соглашается. Хильда выходит с кухни в коридор, и я собираю тарелки и начинаю мыть. Проходит не так много времени, как внезапный крик заставляет меня вздрогнуть. Я роняю тарелку на пол, едва слыша, как она разбивается, сквозь пронзительный крик. Хильда. Я бегу в коридор навстречу ей, Райнер сбегает по лестнице к ней. Она едва держится на ногах, рыдая, сжимая в дрожащем кулаке письмо.

— Что случилось? — шепчу я, хватая её за руку. Я осторожно веду её в гостиную и сажусь с ней на диван. Райнер следует за мной по пятам.

Хильда игнорирует меня. Она смотрит на Райнера, который опускается перед ней на колени. Она едва может говорить, но наконец находит в себе силы вытолкнуть из горла предложение:

— Эрих мёртв. Я не могу… я не могу… — Её снова прерывает новый приступ рыданий. Она отчаянно машет письмом перед Райнером.

— Что? Эрих? — Райнер хмурится, забирая письмо из дрожащей руки Хильды. Он снова смотрит на неё — безэмоциональный и холодный. Я молчу, пока они говорят на своём общем языке.

— Его убили. Эти дикари… — продолжает она. Райнер протягивает ей носовой платок, и она вытирает покрасневшее, влажное лицо. — Я видела, как он рос… Мой племянник…

Райнер притягивает её к себе в объятия, когда её снова накрывают слёзы.

Это очень странный момент для меня. Хотя смерть любого человека ужасна, я чувствую себя ужасно раздираемой противоречиями. Это солдат, который сражался, чтобы удерживать Францию и другие страны под контролем нацистов. Мы обращали внимание только тогда, когда в войне умирали наши соотечественники, сражаясь за Францию. Никто и не думал о враге. Теперь, когда я воочию вижу горе тёти, потерявшей на фронте молодого племянника, мне совсем не радостно. Было бы неуместно радоваться горю Хильды. Особенно после того, как она была так добра ко мне. Ко мне. Которая тоже считается врагом. Но разве немцам было дело, когда французские тёти оплакивали своих молодых племянников, убитых в бою? Или в этом мире всё же осталось немного человечности, которую мы не видим из-за того, насколько ужасными были события?

— О, Райнер. Твоя тётя вне себя от горя. Мне нужно побыть с ней. Помочь ей спланировать… о, я даже не могу выговорить это. Твоя бедная кузина…

Райнер мельком смотрит на меня. Я воспринимаю это как сигнал уйти. Я исчезаю, но, притворяя дверь гостиной, задерживаюсь снаружи на мгновение. Если Хильда уедет, куда я денусь? Страх порхает в моей груди. Райнер заставит меня пойти в лагерь, чтобы присматривать за мной? Я хватаюсь за шею и заставляю себя сглотнуть и дышать. Я прижимаюсь к дверному косяку и пытаюсь слушать в щёлочку.

— Ты знаешь, насколько это опасно для тебя — уезжать, — наконец говорит Райнер. — Если тебя остановят… если кто-то узнает…

— У меня есть документы, которые ты мне дал. Со мной всё будет в порядке. Я не брошу свою сестру одну с похоронами её мёртвого сына, — вызывающе отвечает Хильда.

Короткая пауза. Райнер наконец вздыхает, признавая поражение. Я могу представить, как он проводит рукой по волосам.

— Я не могу оставить её здесь одну.

— Делай что должен. Я должна быть рядом с Эммой. Ты это знаешь. Ты приедешь на… — очередное рыдание, прежде чем Хильда высмаркивается, но Райнеру не нужно, чтобы она заканчивала.

— Я ничего не могу обещать. Ты же знаешь это, Mutter. — Мать?

— Конечно, не можешь! — отрывисто бросает она. Райнер молчит. — Ты предпочтёшь остаться здесь, чем быть с семьёй в трудную минуту. Заниматься своим ужасным лагерем и своей новой игрушкой.

Её оскорбление жалит. Но если бы не недавние события, я бы с гордостью возразила.