— Мы говорим не о дневной поездке туда и обратно. Будь благоразумна. Двенадцать часов поездом до Берлина. Как минимум. И это если не будет задержек или проблем.

Он не обращает внимания на её другой комментарий.

— Конечно, отговорки.

Она высмаркивается. Скрип половицы предупреждает меня, что нужно уходить. Я спешу на кухню, чтобы поставить чайник для чая.

То, что Хильда — его мать, объясняет всё. Её гордая преданность ему. Французский язык. Но почему его мать не отправили в более безопасное место, чем это? Она настояла, чтобы остаться поблизости, или это было его предложением? Пока чайник закипает, я собираю осколки разбитой тарелки и выбрасываю их. Райнер входит — наконец-то. Он начинает говорить, но останавливается, увидев чайник на плите. Он вздыхает, выглядя благодарным.

— У Хильды племянник погиб в бою. Спасибо за чай.

Его голос тихий, сдержанный. Брови сведены домиком. И хотя его взгляд устремлён на меня, он очень отстранённый.

Даже если кажется, что в мире больше нет человечности, я решаю сохранить свою. Я сжимаю губы и опускаю взгляд, выражая соболезнования.

— Мне жаль это слышать.

Чайник начинает свистеть, я иду к плите за ним. Свист затихает, когда я разливаю кипяток по кружкам и достаю пакетики с чаем. Райнер ставит маленькую сахарницу на поднос между кружками. Я возвращаюсь к нему с чайными пакетиками в руке.

— Ей нужно будет уехать отсюда на некоторое время. Организовать похороны. Быть рядом с сестрой. А поскольку скоро Рождество, она, возможно, останется до нового года, чтобы сестра не осталась одна.

Уже почти Рождество? Я забыла, что уже декабрь. По лицу Райнера видно, что ему нужно сказать мне больше, поэтому я не перебиваю жгучими вопросами. Судя по всему, она уедет как минимум на месяц.

— Боюсь, ты останешься здесь одна, и… это заставляет меня сомневаться.

Он не хочет оставлять меня одну. Он не доверяет мне — боится, что я попытаюсь сбежать. И он прав. Хуже всего то, что если он мне не доверяет, он может просто отправить меня в лагерь и держать под надзором — там, где мне самое место.

— Сомневаться, герр Вольф? — я поднимаю на него глаза, делая вид, что не читаю его мысли. Хотя мне хочется верить, что после нашей близости прошлой ночью он не избавится от меня так легко, он всё ещё мой похититель. Я опускаю чайные пакетики в дымящиеся кружки, приближаясь к нему. Моя рука слегка касается его. Я вдыхаю его запах, его знакомый аромат успокаивает.

Райнер напрягается от моего прикосновения, но не отодвигается. Он слегка поворачивает голову, тоже вдыхая мой запах. Мы оба молчим, прежде чем он наконец заговаривает.

— Позволь мне обдумать план, хорошо? Мне нужно сейчас уйти. Проследи, чтобы она сегодня отдохнула.

Я быстро киваю. Он поднимается наверх, в свою комнату, а я несу поднос с чаем в гостиную.

Мы с Хильдой некоторое время сидим в тишине. Нежное позвякивание ложек о керамические кружки отдаётся в моих ушах, пока мы размешиваем сахар. Хильда держит кружку обеими руками — для тепла и утешения — и осторожно отпивает. Она заговорит, когда будет готова, поэтому я не настаиваю и использую тишину, чтобы поразмышлять о том, как одиночество пойдёт мне на пользу.

Сбежать будет трудно. Снег за домом нетронутый и глубиной не меньше двух футов. Это оставит неоспоримые следы. Спереди обычно грязно или скользко, а идти пешком по тропинке в город будет сложно без ботинок. Хильдины, вероятно, будут слишком малы, а если украсть пару Райнера, они будут слишком велики. Мне также нужно украсть машину или найти способ выбраться из города — ещё одна проблема. Хильда сказала мне, что город полон сочувствующих нацистам. Схватят ли меня при виде или я смогу слиться с толпой? В конце концов, на мне нет тюремной одежды или знаков. Но оставаться в городе на какое-то время — не вариант.

Хильда прочищает горло — она уже что-то сказала мне однажды, а я не поняла. Она выжидающе поднимает брови, ожидая ответа. Я виновато улыбаюсь.

— Простите. Что вы сказали?

— Я сказала: очень мило с твоей стороны принести мне чай и посидеть со мной, — повторяет она. — Уверена, для тебя радостно слышать о смерти ещё одного немца. — Её тон горький.

Я качаю головой, выражая соболезнования в самой простой форме.

— Нет, Хильда. Мне жаль вашу потерю.

Должно быть, она принимает это, потому что кивает и похлопывает меня по руке. В конечном счёте, я решаю, что лучше вести себя с состраданием.

— Ты добрая девочка, — шепчет она и снова отпивает чай. — Уверена, Райнер сказал тебе, что я уеду на некоторое время. Но, надеюсь, к этому моменту ты уже хорошо освоилась с делами здесь. Я только молюсь, чтобы он позволил тебе остаться. Ты ему нужна.

Я слегка краснею.

— Нужна? — спрашиваю я, не успев остановиться.

Уверена, она просто имеет в виду, что ему нужен кто-то, кто будет поддерживать порядок. Вторая часть её фразы ощущается как тяжесть петли на моей шее. Я просто жду, пока стул выбьют у меня из-под ног. Новая волна паники подступает к горлу. Грудь сжимается. Я медленно глубоко вдыхаю и выдыхаю, глядя на пар из кружки, которая вздымается от моего дыхания. Это едва снимает напряжение.

Хильда отпивает чай и смотрит на меня, краснея.

— Прости, дорогая. Это просто ощущение. Не то чтобы он что-то говорил. Ты хорошо вписалась. Ты его уравновешиваешь. Без тебя он почти не улыбался. А теперь? Думаю, он с большей радостью смотрит на каждый новый день.

Она говорит как мать — всегда видит в сыне лучшее. Наверное, я не зря хорошо о себе думала. Надеюсь, она права.

Шаги Райнера быстро гремят по лестнице, и он уже пересекает фойе. Хлопок входной двери заставляет нас обеих подпрыгнуть. Хильда порывается встать, но откидывается обратно со вздохом поражения, прижимая кружку к груди.

— Отдохните сегодня. Я всё сделаю. Он хочет, чтобы вы отдохнули, — предлагаю я.

— Не могу! — внезапно отрезает она, а затем снова начинает плакать. Я забираю у неё кружку и ставлю на журнальный столик, пока она прячет лицо в платке. — Прости… я не хочу об этом думать… Мне нужно быть занятой… — Она замолкает, зная, что должна отдохнуть.

Я не в том положении, чтобы указывать ей, что делать, но я согласна с Райнером: ей нужно отдыхать.

— Отдохните сейчас, пожалуйста? Вам предстоит много трудного. — Она молча соглашается, снова берёт чай. Я похлопываю её по руке и мягко улыбаюсь. — Я оставлю вас наедине.

Хильда слегка улыбается, когда я встаю с дивана. Я выхожу из гостиной, чтобы начать свой день. Заботиться о Хильде — странное чувство. Я думаю о своей маман и о том горе, которое она, должно быть, испытывает, зная, что меня нет. Должно быть, она думает, что я мертва. Давление в груди усиливается. Я потираю грудину, хотя знаю, что это бесполезно. Я не могу всё время думать о том, что сделает Райнер. Я должна держать себя в руках и быть занятой. Как и Хильда хочет быть занятой. Да, занять себя, чтобы отвлечься от мыслей о том, что моя жизнь в руках Райнера.

Я искренне удивлена тем, как гладко прошёл остаток дня. Хильда была хорошей наставницей, и теперь, когда я впервые беру бразды правления в свои руки, я понимаю, как хорошо я научилась под её руководством. Хильда позволила себе отдохнуть — к моему большому облегчению и, уверена, к облегчению Райнера. Я видела её ещё несколько раз в течение дня, пока выполняла свои обязанности — мы проходили мимо, пока она готовилась к отъезду. Я даже удивила себя, когда самостоятельно приготовила еду в первый раз без наблюдения. Рецепты на немецком с переводом на французский, которые мы с Хильдой переводили вместе, отлично сработали, и мне удалось приготовить вкусную запечённую курицу с картофелем. Хильда ест мало, но после пары кусочков дарит мне лёгкую, одобрительную улыбку. Я и на том спасибо скажу. Райнер возвращается домой поздно вечером, и, судя по виду, у него тоже был неудачный день. Он почти не разговаривает с нами, унося ужин в свой кабинет. Хильда виновато выходит из-за стола, оставив почти полную тарелку. Дверь её спальни закрывается. Я стою в тишине тёплой кухни. Маленький момент радости, который я испытала, приготовив ужин и справившись с обязанностями, гаснет в моём одиночестве. Я вздыхаю, ещё не подав себе, и решаю доесть тарелку Хильды. Остатки упаковываю для ланча Райнера и убираю в ледник.