На следующее утро суматохи больше обычного. Я на цыпочках подхожу к своей двери, приоткрываю её, чтобы послушать. Райнер и Хильда уже внизу, тихо разговаривают между собой, но слишком тихо, чтобы разобрать. Дверь фойе щёлкает. Я быстро пересекаю комнату Райнера, чтобы украдкой выглянуть на улицу перед домом. Хильда садится в уже заведённую машину, а Райнер загружает её сумки в багажник. Там есть третий, чьё лицо я не могу разобрать. Могу только предположить, что это Курт. Машина отъезжает, Райнер стоит в сером свете зимнего рассвета. Когда машина скрывается из виду, он разворачивается и идёт обратно в дом. Я быстро и бесшумно возвращаюсь в свою спальню, чтобы одеться. Я слышу его шаги на лестнице. Моё сердце останавливается, когда его шаги замирают перед моей дверью. Я задерживаю дыхание, мышцы напрягаются, когда я перестаю застёгивать платье. Не знаю, почему мне так страшно, но сама мысль о нём в моём последнем личном пространстве пугает меня. Должно быть, он думает, что я всё ещё сплю, и возвращается в свою спальню. Когда его дверь закрывается, я медленно выдыхаю, и сердце снова начинает биться. Я не тороплюсь, собираясь, пока не решаю, что пора идти на работу.

После завтрака я провожу инвентаризацию в кладовой, оставляя Райнеру маленькую тарелку «Franzbrötchen» (его любимых коричных булочек) с сыром и нарезанными яблоками. Одевшись для работы, он заходит на кухню и молча берёт одну булочку. Я жду, что он скажет хоть что-то о том, что между нами происходит. Я улыбаюсь ему и желаю доброго утра. Я наливаю ему чашку кофе, он молча отпивает, погружённый в свои мысли. Внезапно это становится невыносимым, и я больше не могу этого выносить. Я должна нарушить тишину.

— Полагаю, Хильда уехала? — Он только кивает. Я внутренне кричу от того, что он больше ничего не говорит. Я беру свою кружку и отпиваю тёплый напиток, морщась. Это не успокаивает растущее грызущее чувство в желудке. Я поворачиваюсь к чайнику, чтобы подогреть кружку. Я сосредотачиваюсь, когда наливаю воду, пытаясь остановить дрожь в руках. Мне хочется закричать. Скажи же что-нибудь, пожалуйста!

— Жюльенна, — начинает он.

Тепло заливает мои щёки, как всегда, когда он называет меня по имени. Я медленно поворачиваюсь, сжимая кружку, кожа на костяшках пальцев натягивается. Возможно, слишком сильно. Вот оно.

— Я должен доверять тебе, — наконец заканчивает он свою мысль.

— Простите?

Глаза Райнера резко фокусируются на моём лице, вспыхивая раздражением. Любые следы усталости от раннего подъёма исчезают, сменяясь интенсивностью, которую я почти полюбила.

— Если я оставляю тебя здесь, я должен доверять тебе.

Он приподнимается с опертых на стойку локтей и переходит ко мне. Моя спина прижата к столешнице, он прижимается ко мне, глядя сверху вниз. Тепло на моих щеках спускается к шее, свежий пар от моей кружки конденсируется на моей шее. Он забирает у меня кружку и ставит рядом, хватая меня за руки.

— Мне нравится наше время вместе, Жюльенна. Мне нравится, что ты здесь. И я должен быть уверен, что ты не сделаешь ничего, чтобы это разрушить.

— И что же я должна сделать?

— Не прикидывайся глупой. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. — Его нежный тон переходит в рычание. Хватка на моих руках становится крепче. — Если ты попытаешься что-то сделать — что угодно, — это быстро обернётся против тебя.

Он прижимается сильнее, подносит мои руки к губам и целует костяшки пальцев. Я извиваюсь, пытаясь высвободиться, но его бёдра плотно блокируют меня. Я больше не могу смотреть в его глаза, когда он сурово смотрит на меня сверху вниз. Райнер сжимает мой подбородок, пытаясь удержать меня на месте. Я пытаюсь уклониться от его поцелуя. Его рука соскальзывает с подбородка в мои волосы, грубо хватая пучок, чтобы удержать меня — я вскрикиваю. Я высвобождаю одну руку из его хватки и пытаюсь дотянуться до своей кружки, чтобы плеснуть горячей водой ему в лицо или разбить кружку о него в целях самообороны, но он перехватывает меня и прижимает мою руку к столешнице. Его пальцы сплетаются с моими в тугом комке. Моя грудь сжимается, но мой низ живота реагирует иначе. Это не может меня заводить. Я поднимаю свободную руку, искушая себя дать ему пощёчину. Вместо этого я провожу пальцами по его аккуратно зачёсанным волосам. Они мягкие, с лёгким прикосновением помады, чтобы держать форму. Хочется сжать их в кулак и дёрнуть. Представляю, как потяну за них, когда он будет меня терзать. Нежный кончик его носа скользит по моей щеке, он целует её, прежде чем приблизиться к моему уху. Я издаю неровный вздох, сдерживая желание прижаться губами к его шее. Хриплый выдох развевает мои волосы и спускается по шее, и я чувствую, как он твердеет, прижимаясь к моему бедру.

— Здесь тебе безопаснее, и я хочу, чтобы так и оставалось.

Он целует мою мочку, слегка тянет её, прежде чем отстраниться от щеки. Он держит своё лицо близко к моему. Глаза Райнера с такого расстояния, несомненно, прекрасны. Крошечные серые крапинки смешиваются с острым синим, напоминая мне о чистом зимнем небе. Они блестят от возбуждения, пока он смотрит в мои дрожащие глаза. Его губы касаются моих, когда он снова шепчет:

— Klar? [ «Ясно?» (нем.)] Ясно?

Всё, что я могу, — это дрожать и выдавить сдавленное:

— Да.

Безопасно. Здесь безопаснее, чем в оккупированном Париже. Безопаснее под его бдительным оком, чем в лагере с другими солдатами, которые не были бы такими добрыми. В тёплом доме с едой в желудке в обмен на работу по дому и готовку. Спать с ним тоже не было частью договора. Теперь это начинает ощущаться как привилегия. Он глубоко целует меня, скользя языком по моему. Всё во мне покалывает, я таю в его руках. Он хватает меня за талию, поднимает на столешницу и раздвигает мои ноги у себя на бёдрах. Я чувствую, как он прижимается ко мне между ног. Я постанываю ему в рот. Он прижимается к моим трусикам, и я отвечаю тем же. Райнер отстраняется с рычанием, его руки под моим платьем скользят по бёдрам. Он зацепляет большими пальцами мои трусики, но бросает взгляд на часы через плечо, а затем снова на меня. Райнер неохотно отступает из между моих ног, застёгивая пуговицы и поправляя китель.

— Мне нужно идти, Mädchen. [ «Девочка» (нем.)] — Его голос напряжён, пока он приводит себя в порядок.

Я ещё не свела ноги вместе и смотрю, как его взгляд скользит по мне сверху вниз, прежде чем снова остановиться на моём лице. Я слизываю с губ вкус его поцелуя, и он сверлит меня взглядом за то, что я искушаю его остаться.

— Я жду тебя на этой столешнице, когда вернусь.

Он поворачивается, чтобы идти в фойе, и я послушно следую за ним. Как бы я ни хотела сопротивляться — из-за того, кто он есть, — он сам не даёт мне для этого ни малейшего повода. Я собираю его перчатки и фуражку, пока он накидывает шинель и повязывает шарф вокруг шеи. Пока он натягивает перчатки, я смотрю на эмблему с мёртвой головой на его фуражке. Она смотрит на меня в ответ, без сомнения, с той же неприязнью, что и я к ней. Я пытаюсь отбросить неприязнь, пока моё тело всё ещё покалывает от похоти, но не могу. Райнер замечает смену моего выражения лица раньше, чем я сама, и забирает фуражку, спокойно надевая её на голову. Он слегка стучит по моему подбородку, заставляя посмотреть на него, и я смотрю, даря ему улыбку. Он лишь слегка улыбается в ответ, поворачивается и уходит, закрывая за собой дверь.

Час спустя раздаётся дверной звонок. Это бакалейщик за списком покупок. Открываю дверь и застываю — на пороге стоит Люсетта. Я не могу сдержать визга от удивления. Она тоже широко улыбается, но изо всех сил старается сохранять спокойствие. Мужчина за рулём грузовика позади неё смотрит на меня, и я беру себя в руки — это солдат. Он отворачивается, потеряв к нам интерес, а я заключаю Люсетту в объятия, крепко обнимая. Она вздрагивает, и я ослабляю хватку вокруг её крошечного тела, но она обнимает меня в ответ с силой, большей, чем я ожидала.

— Что ты делаешь, Люсетта? Сегодня не день стирки.