Я смотрю через её плечо на водителя, который, к счастью, не обращает на нас внимания. Наконец я встречаю ожидающие и суровые глаза Люсетты.

— Я не герой, Люсетта. Я не такая храбрая, как ты. Мной всю жизнь управляли другие. Моя маман… как бы я ни любила танцы, возможно, это был не мой путь в жизни. Адриен… — я морщусь, когда воспоминания о моей юности, проведённой с ним, проступают отчётливее, прежде чем я трясу головой, чтобы вытрясти их из больного мозга. — Я просто хотела танцевать, и посмотри, к чему это привело. Адриен пользовался мной. И если бы я выступила против него в вопросе протеста, никого из нас здесь бы даже не было. — Мой голос дрожит, горло сжимается. Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, прежде чем продолжить. — Мне страшно, Люсетта. Если он поймает меня на взломе его кабинета или на том, что я смотрю его вещи, мне конец. Тебе конец. Тем людям там, внизу, которые нам помогают… — Клубок в горле не даёт мне продолжать. Моё лицо внезапно мокрое. На глаза наворачиваются слёзы, и я понимаю, что у неё тоже.

Голос Люсетты борется мгновение, прежде чем она заговорить — сдержанно и тихо.

— Ты сообщишь мне, что случится 13 декабря. А дальше будем действовать.

Она берёт мои руки и крепко сжимает, и я отвечаю тем же. Она целует мои холодные костяшки пальцев, и, будь что будет с солдатом, она бросается мне на шею и крепко обнимает. Я обнимаю её в ответ, чувствуя её крошечное тело, и почти начинаю рыдать ей в волосы. Она целует меня в щёку, отстраняясь, её руки в моих волосах.

— Я знаю, что тебе страшно. Всем нам страшно. И сдаться легче, чем бороться. Но ты должна быть храброй, у тебя нет выбора. Мы сможем это сделать. Ты сильнее, чем думаешь.

Слова Люсетты, её объятия и утешение придают мне смелости. Это самое храброе, что я чувствовала с момента прибытия. Я вытираю слёзы с глаз и быстро киваю, целуя её в ответ в щёку. Люсетта — ангел. Я не могу быть более благодарной за то, что она появилась на пороге Райнера.

— 13 декабря, — наконец говорю я.

— 13 декабря, — повторяет она, и мы расходимся.

9 декабря.

Осталось четыре дня до того, как я смогу передать новости Люсетте. Каждый раз при нашей встрече по моим венам пробегает волна ужаса и возбуждения. Я вспоминаю, как мы держались за руки за кулисами перед спектаклем. Мы всегда читали молитву за крепость наших щиколоток, и чтобы танцовщики случайно нас не уронили. Теперь мы молимся молча, разделяя крошечные моменты нежности, когда нежно касаемся кончиками пальцев при обмене деньгами. За последние пару дней наши разговоры были краткими. Но она сообщила мне, что закладка со списком была сделана и уже на пути во Францию. Мне почти стыдно, что я сомневалась в Люсетте, когда она впервые всё рассказала. Насколько можно судить о маленьких чудесах, солдат в грузовике тоже никогда ничего не говорил Райнеру о том, что мы слишком долго разговариваем. Раз Райнер никогда не упоминал мне об этом, можно ли предположить, что мы в безопасности? Суеверие течёт в моей крови как у танцовщицы, поэтому лучше оставаться осторожной и не произносить ничего вслух, чтобы удача была на нашей стороне.

Райнер всё ещё на взводе из-за того, что Хильда вернулась в Берлин. После того как я обнаружила, что он подделал собственные записи, я теперь понимаю почему. Меня также интересует текущее состояние войны. Он вообще не обсуждает это со мной. Мне хочется спросить, но сомневаюсь, что он мне расскажет. Хорошо бы он иногда оставлял газету, чтобы быть хоть немного в курсе событий.

Я открываю все окна в доме. Это ежедневная практика, которой меня научила Хильда. Она называет это lüften [ «проветривание» (нем.)]. Сначала я думала, что это безумие — открывать окна и впускать ледяной холодный воздух. Теперь мне это нравится. Я прижимаю свой большой вязаный свитер к телу, пока морозный воздух создаёт сквозняк во всём доме. Аромат свежей сосны и земли проносится мимо носа. От холода покалывает. Удивительно, насколько декабрь холоднее. Но это заставляет дом пахнуть свежестью. Пыль не оседает так легко, пока я хожу по комнатам с пером для вытирания пыли. И если я что-то случайно прижигаю, запах тоже не задерживается. Не остаётся ни в волосах, ни на одежде. Кстати, о запахе гари — дерьмо. Я бегу к плите, быстро перемешиваю суп, чтобы мясо и овощи не пригорали ко дну. Я достаю маленькую сковороду из духовки и переворачиваю ломтики хлеба, чтобы подрумянить их с другой стороны. Я смотрю на часы. Хлебу осталось ещё несколько минут, и суп будет готов как раз к возвращению Райнера. Обучение у Хильды научило меня идеально рассчитывать время ужина, и почти каждый вечер, когда Райнера не задерживают на работе, ужин готов вовремя. Я стала настолько домохозяйкой, что меня саму почти тошнит от себя. Кто эта версия Жюльенны? Хотя я тоскую по старым временам, когда моими единственными обязанностями было учить хореографию, помогать Адриену с музыкой или ужинать в нашем любимом бистро, домашняя версия Жюльенны тоже наслаждается своими домашними делами. Я испытываю гордость от того, что могу готовить себе еду — полноценную еду, а не просто джем на тосте и чай. Я умею выводить пятна, а мои навыки шитья отлично переносятся на постельное бельё или вещи покрупнее, чем пуанты. Я никогда не знала, что значит быть настоящей женой. Моя маман никогда не переставала заниматься танцами, и я каждый день была рядом с ней. Дом, конечно, содержался в порядке, но в нём была богемная нотка. Этот образ жизни не изменился, когда я переехала к Адриену. Райнер, с другой стороны, требует чистоты, порядка, чтобы всё было на своих местах, и распорядка, который приносит комфорт в конце долгого дня. Как будто я учу новую хореографию. Я двигаюсь по дому, попадая в каждый такт каждый день. Поэтому ли я тоже так взволнована планом Люсетты? Она добавила несколько движений в распорядок, к которому я теперь привыкла.

После ужина Райнер удаляется в свой кабинет, а я продолжаю выполнять оставшиеся вечерние обязанности. Окна наконец закрыты, и моя мелкая дрожь наконец прекращается. Я бросаю последний взгляд на всё перед тем, как подняться наверх, в свою спальню. Я снимаю передник и распускаю волосы из рабочего пучка. По спине пробегает холодок — воздух после проветривания всё ещё ледяной. Мне хочется принять горячую ванну или обнять резиновую грелку, чтобы согреть кости.

— Жюльенна? — голос Райнера доносится из коридора в мою спальню. Это слышать досадно, в каком-то смысле. Идея с грелкой начинала казаться очень хорошей, и моя кровать выглядела всё более заманчивой. Я выхожу из спальни и осторожно пересекаю порог комнаты Райнера, где он сидит на кушетке перед потрескивающим, манящим камином. Его комната куда удобнее моей. Мой маленький обогреватель — ничего, но большую часть тепла я получаю от слоёв одеял, в которые закутываюсь. Толстые штофные блэкаут-шторы сводят зимние сквозняки к минимуму. Привлечённая огнём, я подхожу к нему. Лучистое тепло начинает растворять холод в моих костях. Райнер мягко улыбается поверх бренди, но ничего не говорит, когда я протягиваю пальцы к пламени. Я слегка поворачиваюсь к нему, не желая так быстро терять тепло на лице.

— Вам что-то нужно?

Он жестом приглашает меня сесть рядом. Я подчиняюсь, не желая так внезапно уходить от огня. Райнер протягивает мне второй стакан с алкоголем с журнального столика рядом с ним. Я смотрю на янтарную жидкость, встряхиваю её, прежде чем снова посмотреть на него. На столике лежит маленький свёрток, но я смотрю на Райнера.

— За что мы пьём?

Райнеру нужно время подумать. Он знает, что я никогда не стану пить за Рейх. Вместо этого он протягивает свой бокал ко мне.

— Как насчёт… за уютный камин и хорошую компанию?

Я улыбаюсь, думая, что предпочла бы выпить за освобождение Франции, но киваю, и мы чокаемся.

Подушки сдвигаются, когда Райнер наклоняется, чтобы взять свёрток со столика. Он слегка поворачивается и протягивает его мне.

— Тебе, — гордо говорит он.