Я вынимаю шпильки и прячу их в карман передника, прежде чем протиснуться внутрь кабинета. Как только я захожу, я быстро запираю дверь изнутри на случай, если нужно будет быстро уйти. Здесь уже не так пугающе, как в прошлый раз. Мой взгляд обращается к огромному книжному шкафу у стены. В идеальном мире я бы взяла книгу и лежала на кушетке, читая и время от времени поглядывая на потрясающий вид. Я подхожу к его столу. Ни тарелок, ни чашек. Не должно удивлять. Стол безупречен — к моему большому огорчению. Ни книг, ни журналов, ни бумаг, только маленький пустой календарь. Я поворачиваюсь к ящикам стола. Если они заперты, значит, не судьба. И нам понадобится новый план. Я опускаюсь на колени за столом. Замочные скважины меньше, чем у двери. Смогу ли я вообще их вскрыть? С надеждой вздохнув, я берусь за ящик и тяну. Он плавно открывается, и я ахаю. Внутри ящика лежит перевязанный блокнот в кожаном переплёте и немного писчей бумаги. Я осторожно закрываю ящик и перехожу к следующему, ниже. Он глубже, и я надеюсь, что там то, что мне нужно. И действительно, он тоже плавно открывается. Я подавляю вздох радости. Внутри лежит большая книга. Я достаю её и осторожно кладу на стол. Та пелена голода и истощения, которую я ощущала в день регистрации, не позволила мне запомнить журнал. Но когда я открываю обложку, я сразу понимаю, что это. Аккуратным наклонным курсивом написано название лагеря: «Херцогенхорн». И строки заключённых с указанием причин их ареста. Подавляющее большинство — такие же, как у меня: Schutzhäftlinge, тот же «защитный арест», который дали и мне. Хотя теперь я уверена, что это просто общий термин, потому что больше никто не живёт здесь со мной. За каждой записью следуют нетвёрдые подписи заключённых, которые их регистрировали.

Листая дальше, я понимаю, что каждая алфавитная группа основана на датах прибытия. Подписи показывают, что заключённые прошли регистрацию, но несколько имён помечены как Vermisst — пропал без вести, или Tot — мёртв. Эта книга, к сожалению, за 1939 год. Все заключённые уже отмечены, и я понимаю, что не найду здесь никого из списка Люсетты. Я уже хочу закрыть книгу, как вдруг одно имя привлекает моё внимание.

1. Вольф, Хильда М.

«Защитный арест»

Я читаю имя три раза в шоке. Шокирует не то, что Хильду вообще арестовали и привезли сюда, а то, что Райнер пометил её как мёртвую. У неё та же классификация, что и у меня. Она тоже протестовала против нацистов? Это потрясающая новость. Я не могу представить, что Хильда могла сделать в знак протеста против нацистов. И, учитывая, кто её сын, я удивлена, что она вообще на это пошла. Это объясняет нежелание Райнера отпускать её. И то, что она имела в виду под «документами, которые он ей дал». Он дал ей поддельные, чтобы её не остановили и не арестовали снова? Неужели в Райнере есть нечто большее, чем я могла предположить? Он рискует своей карьерой, защищая мать. Но разве не поступил бы так любой? Я закрываю книгу и беру вторую. Она более поздняя, 1941 года, и через несколько страниц я нахожу страницу со своим именем.

1. Оклер, Жюльенна

«Защитный арест»

— Оклер — Й. Хюдель

Мой желудок скручивает при воспоминании о тщедушном человеке, который регистрировал меня. Мои колени подкашиваются, я цепенею. Пальцы крепко сжимают бумагу, когда под носом проносится запах того удушливого вагона, который въелся в мою одежду в тот день. Горячая желчь подступает к горлу. Тихий голос напоминает мне, что я здесь, чтобы попытаться спасти кого-то от той же участи, и сердце немного расслабляется. Дав себе минуту, я продолжаю листать страницы, пока не вижу свежий, чистый лист. Между страницами журнала лежит стопка бумаг с напечатанными именами. На страницах перечислены все лагеря в Париже и его окрестностях: Дранси, Левитан, Бассоно, Компьень, Питивье, Бон-ла-Роланд и Аустерлиц. Следующая запланированная дата — 12 декабря. Я смотрю на маленький календарь на столе Райнера. Сегодня 6 декабря. Будет ли шести дней достаточно, чтобы кого-то предупредить? Я достаю из передника блокнот и начинаю записывать как можно больше имён. Мой почерк страдает от нервов. Я не смогу переписать все эти имена за один день, не рискуя быть пойманной Райнером. А передать Люсетте большой список тоже будет не слишком незаметно. Мне удаётся записать около тридцати имён — по несколько из каждого списка. Я переписываю их второй раз для себя, чтобы потом проверить, сработал ли план вообще. Свой список я могу спрятать в тайнике, который вырезала в матрасе.

Я почти выпрыгиваю из собственной кожи, слыша, как напольные часы в коридоре бьют час. Мои нервы сейчас выдержат только определённую нагрузку. Я и так провела здесь слишком много времени, лучше уйти сейчас и быстро. Я осторожно кладу всё на место в ящик и задвигаю его. Мне нужно дважды проверить, что всё выглядит нетронутым, прежде чем я удовлетворяюсь. Я выхожу из кабинета Райнера и закрываю дверь, хорошенько дёргаю её, чтобы убедиться, что она заперта. Я сжимаю невидимки в переднике для уверенности. Спускаясь по лестнице, я чувствую, как узел сомнения завязывается в моём желудке. Я иду в гостиную, когда стук в дверь прерывает меня. Люсетта.

Когда я открываю дверь, она пружинит на пятках, желая услышать новости. Продукты лежат на земле, между нами. Я не тороплюсь заносить их в дом, чтобы водитель не следил за нами. Я поднимаю на неё глаза.

— 12 декабря следующая… — я подыскиваю слово, не желая говорить «отправка». — Депортация. Это место называется Лагерь «Херцогенхорн», лагерь для людей, протестовавших против нацистов и Гитлера. У всех у них то же обозначение, что и у нас с тобой.

Я достаю из передника список, сложенный крошечным квадратиком, и смешиваю его с рейхсмарками в качестве оплаты.

— Вот твоя плата. Надеюсь, тридцати пока хватит?

Люсетта широко улыбается, глядя на монеты, и быстро выхватывает крошечный квадратик, пряча его в подгиб рукава.

— Вполне.

Осталось два мешка из четырёх. Я выпрямляюсь, перекидываю холщёвую ручку через плечо, открываю мешок и делаю вид, что проверяю содержимое. Я снова смотрю на Люсетту, когда меня осеняет.

— Люсетта… если эти имена есть в этих списках, их уже арестовали. Mon Dieu. Я такая глупая. Я рисковала, взламывая его кабинет, и не подумала об этом до сих пор. Как мы вообще могли думать, что это сработает? — Я тру лоб, пытаясь держаться.

— Ты бы предпочла попытаться и узнать, или позволить им приехать сюда и умереть, как остальным из нас? — Зловещий тон Люсетты пробирает меня до дрожи. Её карие глаза дрожат. Проведя недели в комфорте дома Райнера, я забыла, какие ужасы Люсетта может переживать изо дня в день. Я вспоминаю заключённых в их униформе в первый день — какими хрупкими и грязными они были.

Но моя паника почти непреодолима, она кричит мне, чтобы я отказалась от этой затеи, вырвала список из её рук и проглотила. Я не могу потерять самообладание, поглядывая на ожидающий грузовик и солдата внутри. Я осторожно подбираю следующее предложение.

— Я просто боюсь, что мы подвергнем риску себя и других. Их могут арестовать. Нас могут убить.

«Ты предпочитаешь трахаться со своим нацистским любовником и набивать брюхо его едой, чем помогать своим соотечественникам». Это написано на её лице. Лицо Люсетты всегда выдаёт её мысли. Я смотрю, как она дышит и тщательно подбирает следующие слова, рискуя нашей дружбой. Наконец она останавливается на чём-то.

— Жюльенна, которую я знаю, не коллаборационистка, предпочитающая спать с врагом, чтобы выжить. Настоящая Жюльенна использовала бы своё положение, чтобы добывать жизненно важную информацию для помощи людям. Несмотря ни на что.

Я опускаю взгляд, чувствуя, как стыд сжимает сердце. Правда в том, что Жюльенна, которая не думала, что у неё есть реальный шанс на спасение или возможность кому-то помочь, вполне могла бы стать коллаборационисткой. Меня уже арестовали. Я не умоляла его помочь мне в обмен на моё тело. Он выбрал меня. Держит меня в безопасности, в тёплом доме, с едой… общением. Он запомнил меня с нашей первой встречи и уже тогда я ему нравилась. Мне больно даже признавать, что внимание Райнера заставляет меня чувствовать себя хорошо, почти комфортно рядом с ним. Большинство подумало бы, что это было невежество — держать голову опущенной и пытаться продолжать свою жизнь без конфликтов дома. На самом деле это был страх. Страх привлечь нежелательное внимание коррумпированной полиции и нацистских солдат. Страх, что если я заговорю с неправильными соседями, меня сочтут врагом нового порядка. Страх, что если я скажу что-то против них, на меня направят огромный прожектор, и я столкнусь с ужасными последствиями. Эти страхи защищали меня. Пока Адриен не убедил всех нас, что это наш шанс дать им отпор — ведь они уже сидели в нашем театре и смотрели балет, который мы исполняли с благословения самого Гитлера. Теперь этот страх снова пробирается в мой разум. Я не понимаю, почему Люсетта думает, что я такая храбрая героиня. Если нас обеих поймают, нам конец.