Я смотрю на неё с открытым ртом, а она улыбается.

— Не смотри так удивлённо, дорогая.

— Я не могу поверить, что вы бросили вызов своей стране.

— Я бросила вызов правительству, дорогая. Можно любить свою страну и при этом полностью не соглашаться с правительством, которое ею управляет.

Я понимаю это. Я люблю Францию, но правительство Виши — не моё правительство. Хильда продолжает:

— Но на этом всё не остановилось.

— Пожалуйста, продолжайте.

Это самый настоящий разговор по душам, который у меня когда-либо был с этой женщиной.

— Что ж, — она устраивается поудобнее, чтобы лучше видеть меня, — меня уволили и арестовали на месте. Если бы не Райнер, меня бы здесь не было, чтобы рассказывать тебе эту историю. Он забрал меня домой, и я получила строгий выговор.

Её глаза сверкают той же порочностью, что и у Райнера. Я понимаю, откуда это у него.

— Но я не могла просто позволить этим детям страдать. Они же дети. Я решила, что буду давать им частные уроки — тем запрещённым ученикам. И не только я. Несколько моих коллег решили сделать то же самое. Мы навещали учеников на дому и давали им лучшее образование, какое могли. Некоторые матери были открыты к этой идее, другие не доверяли нам в своих домах. Я не могла их винить. И, к сожалению, меня арестовали во второй раз.

Она начинает смеяться и качать головой, не веря в собственное упрямство. Это не упрямство, она вызывает восхищение.

— Второй арест за неповиновение Рейху, — передразнивает она официальный тон с насмешкой, — основание для депортации. Однако Райнер перехватил меня и решил, что лучшее место для меня — у него под носом. Он подделал мою смерть по прибытии, чтобы меня оставили в покое. Я должна была пообещать ему хорошо себя вести.

Она усмехается этому.

— Я смогла уехать только чтобы повидать сестру по фальшивым документам, но должна была быстро вернуться. Должно быть, он был кошмаром, пока меня не было. Уверена, он волновался всё это время.

Ты даже не представляешь насколько.

— Почему он позволяет вам ездить в город?

— Он не «позволяет» мне, как ты выразилась. Я выторговала это условие. Я не могу вечно сидеть взаперти в этом доме, когда в городе есть женщины моего возраста, которые держатся особняком и любят карты и чай. Если я буду держать голову опущенной, никто не обратит внимания на маленькую старушку.

— Почему Райнер? Из всех людей?

Я знаю ответ, но Райнер никогда бы в нём не признался.

— Он мой сын, дорогая. Разве он тебе не сказал?

Я качаю головой.

— Типично. Он такой гордый, как и его отец. И я уверена, он никогда не признается, что, спасая меня дважды, он нарушил правила своего драгоценного правительства.

— Вам, должно быть, было страшно.

Я внезапно сжимаюсь. Сын Хильды — высокопоставленный солдат, а она всё равно нарушала правила. Я не могла заставить себя взглянуть на журналы Райнера без холодного пота.

Хильда похлопывает меня по руке, наклоняясь ближе.

— Мне было страшно, дорогая. Пусть моя храбрость не убеждает тебя, что я не боялась. Но когда ты делаешь то, что считаешь правильным, страх перестаёт быть вариантом.

Когда рука Хильды отпускает мою, между моими пальцами оказывается крошечный клочок бумаги.

Люсетта.

Я сжимаю пальцы, чтобы спрятать его.

— Простите. Это Люсетта… она…

Хильда знает. И после того, как она рассказала мне свою смелую историю, я задаюсь вопросом, одобряет ли она это.

Хильда подносит палец к губам, прося тишины.

— Это не моё дело, Жюльенна. Тебе не нужно ничего объяснять. Просто помни, что я тебе сказала, хорошо?

Я быстро киваю и улыбаюсь. Узлы в моём желудке ослабевают, и я думаю, что наконец смогу съесть немного рагу. Аромат наполнил комнату, и я чувствую голод впервые за три дня. Хильда оставляет меня, закрывая мою дверь. Я не могла представить, на какую записку Люсетта рискнула бы передать через Хильду после всех наших недель осторожности. Я могла только надеяться, что она на нашем коде. Если её допрашивали, она может решить, что пора завязывать. Если она видела, что дверь открыла Хильда, она может волноваться за меня. Когда я чувствую, что я в безопасности, я разворачиваю крошечный клочок бумаги и подношу поближе, щурясь на почерк Люсетты.

Finale? [ «Финал?» (фр.)]

— Я не могу, Люсетта. Теперь это слишком опасно.

Я стою на крыльце, сильно трясясь под двумя пальто. Январь более суров, чем когда-либо. Моя кожа кричит, краснея от каждого порыва ледяных частиц, которые её царапают. Люсетта тоже дрожит. Я хочу отдать ей своё второе пальто, но новый водитель внимательно наблюдает за нами.

— Жюльенна, пожалуйста. Я не могу много говорить, но, кажется, они готовят что-то большое. Если ты сможешь достать ещё один журнал, или… или расписание… или что-нибудь, — шепчет она взволнованно.

Я почти передумала. Теперь меня мучает мысль, что её охранник понимает по-французски. Протягиваю ей список и передаю свёрток с мясом — я достала его из рагу и завернула в салфетку.

— Нас тоже могли бы спасти, — говорит она и быстро прячет свёрток в рукав.

— Как?

Люсетта опускает взгляд.

— Точнее мне не сказали.

Раздражение вспыхивает в моей груди. Теперь мы рискуем жизнями почти без всякой информации? После допроса Райнера, самолёта, пролетевшего над головой, и теперь отсутствия доказательств, подтверждающих её слова, я хочу всё отменить. Я хочу сказать ей, что всё кончено. Она возложила такую веру в мою близость с Райнером, а я хотела бы, чтобы это было взаимно. Мои глаза расширяются, но я сразу же возвращаю своё выражение в норму.

— Ты серьёзно? Ты не знаешь?

Люсетта быстро кивает.

— Они не могут передавать слишком много — иначе весь план раскроют. Но они просто вид… — охранник прочищает горло, и она замолкает.

Её охранник прочищает горло, мгновенно заставляя её замолчать.

Люсетта быстро разворачивается и идёт обратно к грузовику. Я забегаю в дом и закрываю дверь, отгораживаясь от холода. Топаю ногами, чтобы вернуть чувствительность пальцам. Кто эти люди? И как им удалось организоваться в такую крупную сеть? Я не могу представить, чтобы они пытались проникнуть в поезда. И что потом? Попытаться штурмовать вооружённую крепость лагеря? Это нехорошо. Идея о том, что бойцы придут и попытаются уничтожить охранников, в то время как невинные люди окажутся под угрозой, пугает. Я растираю руки, пытаясь согреться, и вспоминаю историю Хильды — риск, на который она пошла сама, и риск, которому подвергла своих учеников. И всё же она поступила правильно. Хотя её обстоятельства не были столь отчаянными, как мои. Но когда я вспоминаю детей, которых разлучили с матерями, когда мы все прибыли, моё сердце разрывается. Кажется неправильным отказывать Люсетте в шансе. Разве эти безликие борцы уже не помогали нам? У меня есть время до возвращения Люсетты, чтобы, возможно, снова пробраться в кабинет Райнера.

Я слышу, как Хильда идёт ко мне по коридору с кухни. Райнер уже ушёл на день. Закроет ли Хильда глаза на то, что я зайду в кабинет Райнера?

— Всё в порядке, дорогая? — Я слишком долго стояла и смотрела в одну точку, пока думала, и киваю.

— Да. На улице холодно. Если выйдете, одевайтесь теплее.

— Если так, я остаюсь в помещении. Если мы быстро закончим сегодня, можем посидеть вместе у камина и послушать музыку. Я снова взялась за вышивку. Могу показать тебе, если хочешь.

— Конечно, я бы очень хотела.

Она улыбается и достаёт перо для вытирания пыли из передника. Я делаю то же самое.

— Мне начать наверху?

— Давай, и потом встретимся в гостиной за чаем. Как тебе такой план?

— Прекрасно.

Я улыбаюсь, и это чувствуется искренне. Я только жалею, что не могла встретиться с Хильдой при других обстоятельствах. Женщина, которую я когда-то считала гордой нацистской матерью, приветствующей свастику с тем же воодушевлением, с которым я хлопаю себя по предплечью и сжимаю другую руку в кулак, поднятый против неё, — та же самая женщина, с которой я могу представить себе выпивку в Париже или Берлине после спектаклей, чтобы обсуждать искусство и литературу. Это ещё одна фантазия, которую мне придётся полностью стереть.