Когда моё тело постепенно приходит в себя на новом месте, я понимаю, что пальцы ног ледяные. Снег тает и пропитывает мои стоптанные туфельки. Я нетерпеливо притопываю, пытаясь их согреть, но без нормальной еды внутри я вряд ли смогу что-то сделать. Я обхватываю своё щуплое тело под пальто и растираю грудь и руки, чтобы согреться. От этого резкого движения мой организм вспоминает, что ему нечем подпитываться, и начинает вопить. В голове мутится, как под водой. Надеюсь, я не упаду в обморок. Живот скручивает и выворачивает в поисках хоть чего-то, что поможет мне устоять на ногах. Пока мы плетёмся, у меня возникает тянущая боль в области грудной клетки и под левой грудью. А следом — чувство сдавленности, когда я пытаюсь сделать глубокий вдох. Такое ощущение, будто в грудь вонзают нож, лезвие скребёт и царапает грудину. Я медленно выдыхаю, едва заметно морщась. Это чувство чужеродное и незнакомое. Глубоко дышать больно, но я проглатываю боль, стараясь не привлекать внимания охранника. Слишком опасно. Может, это изжога от того, что желудочный сок поднимается? Я снова думаю о шоколаде в пальто. Если бы я съела чуточку, мне бы не было так плохо. Даже если я управлюсь с половиной, на вторую половину ещё можно будет торговаться. Мне нужно что-то, что обострит чувства и утихомирит эту тошноту. Мы снова с трудом продвигаемся вперёд на дюйм. Женщины передо мной, должно быть, в истерике. Мимо снова непринуждённо проходит охранник — наверняка выискивает подозрительное поведение. Как только он оказывается впереди, я запускаю руку в подкладку и ощупываю обёртку шоколадки. Я изо всех сил стараюсь приглушить звук, пока дрожащими пальцами медленно разрываю бумагу. Никто не двигается и ничего не говорит, поэтому я кашляю, чтобы скрыть хруст отламываемого кусочка, а потом снова прикрываю рот рукой и быстро засовываю его в рот. Я молчу, пока жалкий кусочек тает на языке и стекает по пересохшему горлу. Глотать больно, но этот маленький кусочек посылает по телу слабую искорку тепла.
После того, что кажется вечностью, я почти у стола регистрации. Меня охватывает странное чувство. За мной следят. Нет, не следят — меня высматривают. Держа голову опущенной, я поднимаю взгляд и озираюсь, пытаясь понять, чьи глаза на мне остановились. Пара опасных глаз впивается в мои, подтверждая мои подозрения. Они пронзительно-голубые, почти светящиеся, и принадлежат ещё более опасному лицу другого офицера. Судя по его выправке, шинели и фуражке, он должно быть, комендант этого лагеря. Комендант буравит меня пристальным взглядом, изучает, разглядывает, словно тигр свою добычу. Хуже всего то, что я знаю это лицо. Или, по крайней мере, эти глаза. От них не скрыться. Я пытаюсь отвести взгляд, но когда снова поднимаю глаза, он всё ещё смотрит на меня, не отпуская. Он наклоняется к мужчине рядом с собой и беззвучно произносит что-то. Тот кивает и уходит. Наблюдательный комендант напоследок одаривает меня взглядом и уходит вместе с ним. Словно моему телу было мало холода — этот человек превращает мой позвоночник в лёд.
— Имя? — ко мне обращается заключённый за столом. Он говорит крайне нетерпеливо. Наверное, он уже окликал меня, пока я была под гипнотическим взглядом врага. Я делаю шаг вперёд, глядя на его измождённое лицо и искалеченные розовые руки.
— Жюльенна Оклер.
Меня передёргивает. Я на секунду не узнаю свой голос. Я что — закричала? Звучит немного нервно и визгливо. Мужчина смотрит в журнал регистрации, что-то пишет на клочке бумаги и протягивает его мне.
— Возьми это и иди за остальными в ворота. Не потеряй.
Он почти не смотрит мне в глаза, когда говорит. Хотя он говорит на немецком, я поняла его, но мне нужно быть осторожнее с тем, кто об этом знает.
— Quoi? [ «Что?» (фр.)] — переспрашиваю я.
Мне кажется, он не мог выглядеть ещё более недовольным — наверняка он не говорит по-французски. Он нетерпеливо выгоняет меня из очереди, указывая на других женщин, которые идут к воротам. Сравнявшись с ними, я бросаю взгляд на бумажку в руке. На ней написан ряд цифр и немецкое слово «Schutzhäftlinge» — «защитный арест». Что значит «защитный арест»? Я что — особый случай, или в их глазах я опаснее из-за какого-то маленького протеста?
Когда женщины передо мной заходят в маленький барак, я замечаю, что они выходят с другой стороны уже без своей одежды. Теперь на них такая же сине-полосатая форма, и они завязывают волосы в платки. Моё сердце останавливается. В этом Аду я навечно потеряю отцовское пальто, свою одежду и последние крохи своей личности. Смогу ли я спрятать шоколад в бюстгальтере, или его тоже отберут? Если я начну слишком возиться, точно привлеку внимание. Охранников здесь меньше, чем на регистрации, но мне тоже не нужно, чтобы кто-то увидел, как я что-то прячу. Но попытка не пытка. Я просовываю руку в рукав пальто, залезая под одежду, и тянусь к шоколадке. И в тот же миг тот самый человек, с которым говорил комендант, подходит к нашей очереди и останавливается прямо передо мной.
— Papiere? [ «Документы?» (нем.)]
А вот это немецкое слово нам знакомо. Несколько женщин вокруг инстинктивно поворачиваются, чтобы полезть в карманы, прежде чем понимают, что он обращается ко мне. Я киваю и протягиваю ему свои удостоверения личности. Он бегло их просматривает, затем смотрит на меня. Вблизи его лицо такое молодое, почти по-детски невинное. Но в глазах такая тьма, которая предупреждает: не доверяй ему ни в коем случае.
— Komm mit mir. [ «Иди со мной» (нем.)]
Я смотрю на него отсутствующим взглядом, не выдавая, что понимаю. Он не тратит время на повторение и просто хватает меня за руку, силой увлекая за собой. Я пытаюсь вцепиться каблуками в землю. Те женщины, которых отобрали раньше, не выходили уже в форме. Они вообще не дошли до этого этапа. Он уводит меня с ними? Мои попытки протеста ничего не дают — его сила и нормальное питание берут верх. Я оглядываюсь на очередь, но их усталые глаза устремлены вниз, на промокшие туфли. Он ведёт меня к чёрной машине, крылья которой забрызганы снегом и грязью. Словно истинный джентльмен, он открывает передо мной дверцу, и меня «бережно» забрасывают на заднее сиденье. Дверца захлопывается, как только я успеваю втянуть ноги. Он садится за руль и выезжает по дорожке прочь от этого мрачного и зловещего места. Я сажусь ровнее, поправляюсь и неловко засовываю руку обратно в рукав. Давление в груди усиливается. Я сую руку под пальто, чтобы помассировать её. Как бы мне ни было страшно, тепло внутри машины ощущается куда лучше, чем стоять на снегу. Я благодарна за то, что снова чувствую кончики пальцев.
Пока он отъезжает от лагеря, у меня появляется возможность разглядеть новые окрестности. Я смотрю на высокие сосны, увенчанные шапками снега поверх их неизменной хвои. Кое-где виднеются заборы, обозначающие небольшую ферму — сейчас она укрыта на зиму. Появляется ещё одно длинное здание. Это целый комплекс шале. Они добротные, снаружи ухоженные, снег расчищен. Ряды дымоходов хвастаются теплом внутри — в небо поднимаются клубы дыма. Посреди маленькой площади между зданиями застыл небольшой фонтан, отключённый на зиму. Другие нацисты в щегольской форме стоят снаружи и смотрят, как дети играют в снегу. Дети? Здесь? Рядом с ними — женщины. Жёны? Всё это рисует красивую картинку. Если бы я не видела лагерь внизу, я бы подумала, что мы приехали в новый город. Мужчина едет дальше, мимо площади, и поднимается на холм к частному дому. Это высокий, фахверковый дом — я однажды видела такой во время поездки в Берлин. Промежутки между деревянными балками выкрашены в ярко-белый цвет. Я прижимаюсь виском к стеклу и замечаю две трубы, которые дарят владельцу этого дома тепло с избытком. На окнах — железные коробки, где весной, наверное, стоят цветочные горшки. Голые, спящие розовые кусты обрамляют ступени у входа. Может быть, весной букеты цветов выглядели бы здесь не так уныло, как это монохромное великолепие. Когда мы паркуемся, я понимаю, что все эти отвлекающие манёвры не успокаивают моё ноющее сердце. Во мне начинает грызть какое-то маниакальное чувство. Я не могу сосредоточиться на чём-то одном. Вдруг что-то встаёт в горле, и мне хочется ударить этого водителя, если он посмеет ещё раз прикоснуться ко мне. Когда он выходит из машины, он рывком открывает заднюю дверь и без лишних слов хватает меня за руку, чтобы вытащить наружу.
