Посвящение

Тем из нас, кто когда-либо влюблялся в волка в волчьей шкуре.

Иногда поступить правильно — это самое трудное, что нам приходится делать. Особенно когда на кону наше собственное выживание. Ты храбрее, чем ты думаешь.

Сплин

Бывают дни — с землею точно спаян,

Так низок свод небесный, так тяжел,

Тоска в груди проснулась, как хозяин,

И бледный день встает, с похмелья зол,

И целый мир для нас одна темница,

Где лишь мечта надломленным крылом

О грязный свод упрямо хочет биться,

Как нетопырь, в усердии слепом.

Тюремщик-дождь гигантского размера

Задумал нас решеткой окружить,

И пауков народ немой и серый

Под черепа к нам перебрался жить…

И вдруг удар сорвался как безумный, —

Колокола завыли и гудят,

И к облакам проклятья их летят

Ватагой злобною и шумной.

И вот… без музыки за серой пеленой

Ряды задвигались… Надежда унывает,

И над ее поникшей головой

Свой черный флаг Мученье развевает.

Перевод стихотворения Шарля Бодлера «Spleen» (из сборника «Цветы зла»). Впервые опубликован в сборнике «Парнасцы и проклятые» (1904 год)

Зима 1941 года

Удушающая вонь мочи, фекалий, рвоты и смерти висит в ледяном воздухе, словно сама Смерть с косой, забирающая жизни тех, кто находится в товарном вагоне. Люди жмутся друг к другу, отчаянно ища тепла и утешения, даже если некоторые безжизненные тела уже не могут их дать. Я думаю о маман и папа́. Слышали ли они об облаве? Знают ли, что меня арестовали? Дома они, должно быть, в ужасе. Я бы молилась за их безопасность, если бы во мне ещё оставалась хоть капля веры.

Когда я только зашла в этот некогда пустой вагон, я решила сесть в углу. Сначала мне показалось, что там будет удобно. Кто ж знал, что после очередных остановок нас набьют сюда больше сотни. Когда я впервые вошла и увидела загаженное ведро в углу, мне захотелось забиться как можно дальше от него. Но это почти не имело значения. Когда приходил час, мне всё равно приходилось жалко перелезать через других и справлять нужду на глазах у всех. Стыд длился недолго. После нескольких дней голода и почти без капли воды извергать из себя особо нечего.

Три дня.

Три дня, как я ничего не ела. По крайней мере, мне так кажется. Поскольку в вагоне нет окон и не видно рассвета, толком не поймёшь. Я должна бы умирать от голода, но жажда пересиливает. Я, как-никак, танцовщица, меня и так держали на строгой диете, так что недоедание всегда было частью дисциплины. Но сейчас я чувствую рёбра сильнее обычного, а руки кажутся какими-то хилыми. Я почти рада, что у меня нет зеркала, — и так вижу, что скулы выпирают сильнее. Больше всего я переживаю, чтобы мышцы на ногах не усохли. Годы дисциплины и тренировок пожираются голодом. Когда они пришли за нами в театр, при мне был только тот скудный обед, который мне позволяли по карточкам и балетмейстер Адриен. На большее, чем на пару часов, его бы не хватило. Просто кусок хлеба, тонкие ломтики сыра, яблоко и, чудом, целая плитка настоящего шоколада. Адриен умудрился достать такие плитки на чёрном рынке, чтобы поддерживать боевой дух труппы. Когда нас держали в тюрьме в Дранси, я еле растянула свой жалкий обед на пару дней, но всё равно этого было мало. К тому моменту, как меня загрузили в поезд, при мне осталась только плитка шоколада, спрятанная в подкладке пальто. Я нащупываю её и со вздохом облегчения чувствую пальцами твёрдые края. Я думаю отломить кусочек — но это было бы жестоко. Даже запах привлёк бы ненужное внимание, поэтому я не трогаю её. Нас везут в другую тюрьму — возможно, шоколад сгодится как козырь в торге. Мы все знали: эти поезда не везут людей в хорошие места. Мы все слышали в Париже слухи о том, куда отправляют наших соседей. Я до сих пор не могу поверить, что это происходит.

Мы — балерины, а не преступницы. Я прячу голову под пальто и пытаюсь дыханием согреть сердце. Толку почти никакого, наверное, мне просто слишком холодно. Думая о своей труппе, я вспоминаю свои конфискованные пуанты. Эти туфельки были для меня как вторая кожа. Я бы всё отдала, чтобы просто ощутить их в руках. Хотя бы на миг.

Скорость вагона в конце концов падает, но каждая остановка означает, что внутрь запихивают всё новых людей. Поезд тормозит, наш вагон на миг дёргается, а потом снова замирает. Лишь некоторые из нас поднимают головы, вглядываясь в тусклом, отражённом свете. Шум на каждой остановке одинаковый. Лающие собаки, злые боши, выкрикивающие приказы, и испуганное перешёптывание внутри вагона. Теперь к этому прибавляется звук отпираемых и с грохотом открываемых дверей по всей длине состава. Неистовые крики, вопли и детский плач эхом разносятся вдоль поезда. Спящих соседи расталкивают, чтобы они тоже услышали шум. Панические вздохи и рыдания только добавляют к какофонии снаружи. Слышно, как ботинки хрустят по гравию — они уже рядом с нашим вагоном. Внезапно на нашу дверь с грохотом падает трап. Нас ослепляет, когда двери распахиваются. Внутрь врывается промёрзший порыв свежего воздуха. Холод обжигает ноздри и лёгкие, мы ахаем и на мгновение прикрываем рты. Внезапный дневной свет, отражающийся от снега, бьёт по уставшим глазам. Одна за другой все отнимают руки ото рта, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Это облегчение, но лишь на миг. Охранник с дубинкой в руке взбегает по трапу. Видимо, мы выходим недостаточно быстро, потому что он орёт на языке, непонятном тем, кто не говорит по-немецки: «RAUS, RAUS!» [ «Вон, Вон!» (нем.)]. Те, кто понимает, торопливо помогают другим подняться с пола и выбраться наружу. Я медленно встаю. Мышцы ноют от того, что так долго пробыли в неудобной позе, зажатые в углу. Каждый шаг даётся с тугим напряжением, пока я осторожно пробираюсь к выходу. Мне совсем не хочется быть первой в очереди. Но охранник начинает избивать тех, кто двигается недостаточно живо, и я ускоряюсь. Я аккуратно переступаю через застывшие конечности тех, кто не выжил.

Мы выходим по трапу на землю, в холодный снег. Охранники быстро и умело сеют панику и путают всех. Собаки кусают нас за щиколотки, пока нас ведут через ворота в наш новый Ад. Вокруг такая хаотичная круговерть, что невозможно ничего осознать. Я не могу разобрать лиц тех, кто отдаёт приказы, и тех, на кого эти приказы кричат. Я оказалась в море кричащих и рыдающих женщин. Некоторые пытаются вырваться назад, чтобы забрать своих детей, но охранники бьют их дубинками, пока те не возвращаются в строй. Я не смею оглянуться через плечо — вдруг те матери не послушаются. Окидывая взглядом толпу, пытаюсь узнать кого-то из моей труппы. В Дранси мы были вместе, но на депортацию нас рассадили по разным вагонам. Видела ли я… Это её волосы… Пожалуйста, обернись…

Нас ведут в менее безумную часть, выстраивать в очередь перед мужчинами в полосатой одежде и кепках за крошечными деревянными столами. Охранники прохаживаются вдоль очереди, разглядывая нас на каждом шагу и по своему усмотрению грубо выдёргивая некоторых. Взрослые дочери цепляются за пожилых матерей, пока их не отгоняют ударами. Двадцатилетних женщин, которые выглядят до боли больными, уводят вместе со старухами. Я задерживаю дыхание, когда очередной охранник проходит мимо меня. Я и так невысокая и худая, а ещё несколько дней голода… Уверена, это не добавляет мне здорового вида. Он идёт дальше, и я выдыхаю, хотя особого облегчения нет. Я смотрю, как отобранных женщин тут же ведут в лагерь, минуя регистрацию. Пользуясь случаем, я оглядываюсь по сторонам. Свежий снег укрывает весь лагерь. Вдоль одной стороны тянутся высокие колючие заборы, а другой забор тихо гудит уже внутри лагеря. Сторожевые вышки нависают почти над каждой удобной точкой. Солнце бликует на оружии охранников, когда те двигаются. За воротами рядами тянутся аккуратные бараки. Дальше видно более крупное здание с огромной дымовой трубой, сейчас бездействующей под ясным небом. По ту сторону заборов бредут заключённые в сине-белых полосатых робах — подавляющее большинство из них женщины. Это истощённые, грязные, унылые тени того, чем когда-то были прекрасные человеческие существа, теперь превратившиеся в скелеты. Их головы покрыты одинаковыми платками, мужчины носят кепки. У каждого на робе есть ещё какие-то отметины. Вот для чего я стою в очереди — чтобы получить такую же форму, такую же отметину и в конце концов чахнуть на глазах у всех за то, что мы сделали.