Я краснею, но её вопрос заставляет меня слегка улыбнуться.

— Нет, просто… пришла в себя.

Люсетте не нужно, чтобы я вдавалась в подробности. Я сама видела, как она лупила вещи, когда злилась.

— Люсетта? — окликаю я её, когда она поворачивается.

Её взгляд нервно мечется к грузовику, но возвращается ко мне в ожидании.

— Ты видела кого-нибудь ещё из нашей труппы? Я давно хотела спросить.

Я смотрю, как меняется выражение её лица.

— Когда нас разлучили в Дранси, я сидела только с несколькими девушками. Селеста, Жанна, Анна… но и всё. — Люсетта понижает голос, в её глазах растёт печаль. — Но я слышала шепотки, что всех еврейских девушек, которые были с нами в Дранси, отправили дальше на восток, в другой лагерь.

Мы слышали слухи о других лагерях на востоке — о тех, откуда не возвращаются. Лагеря были для нас просто слухами в первые дни войны и оккупации. Теперь мы знаем печальную правду. Кожа на моих озябших руках болит в знак протеста, и я понимаю, что больно сжимаю их, и останавливаюсь. Мы прощаемся, она возвращается к грузовику и забирается внутрь. Внутри дома я прислоняюсь к двери для опоры. Налёт на поезд. Всё больше вовлечённых сторон. Эта маленькая афера разрастается как снежный ком, и быстро. Однако единственный способ, которым я могу жить с самой собой, находясь в доме Райнера, — это использовать это как средство помогать другим, а не только себе. Если сеть союзников существует, смелых и готовых помогать нам и сражаться, то я должна быть такой же смелой.

Сегодня первый по-настоящему солнечный день с тех пор, как я приехала в Фельдберг. Я не могу покинуть территорию, но я доказываю, что улица — всё ещё часть территории, и выйти на свежий воздух и солнце не преступление. Солнце изо всех сил пытается подсушить слякоть, и я осторожно обхожу лужи, разглядывая новые окрестности. Стоя спиной к дому, я вижу тропинку, ведущую в город, и вторую, ведущую в лагерь. Их разделяет большая лесополоса, которая мягко колышется, когда холодный ветер пронизывает моё пальто. Я оборачиваюсь и наконец рассматриваю роскошную тюрьму, в которой провела последний месяц. Дом величественно высок, и я никогда не замечала, что у него есть ещё и чердак. Хильда никогда о нём не упоминала. Я смотрю на крыльцо, где мы с Люсеттой обмениваемся секретами. Затем моё внимание привлекает окно спальни Райнера. Шторы шевельнулись? По спине пробегает холодок — ощущение, что за мной следят, покалывает шею. Я возвращаюсь в дом, решая, что без нормальных ботинок лучше зайти во двор через заднюю дверь на кухне. Я переступаю через лужу на ступеньках и выхожу на расчищенное место во дворе. Тающий снег блестит и постукивает, стекая по всем закоулкам заднего двора. Ветка ближайшего дерева сбрасывает с себя снежную ношу и снова выпрямляется. Если бы не знать, что скоро Рождество, можно было бы подумать, что наступает ранняя весна. Но сейчас только декабрь, и впереди — ещё долгие месяцы зимы.

Сейчас время ужина. Райнер заходит в дверь — как всегда, после работы. Я поднимаю взгляд от кухонного стола, отправляя в рот ложку горячего супа. Уже несколько дней я не ищу Райнера, и сначала он, казалось, не обращал внимания. Теперь, судя по решительным шагам, направляющимся ко мне, я чувствую, что он собирается это изменить. Он садится напротив меня, кладя на стол перед собой свёрток, зажатый под мышкой. Он расстёгивает китель.

— Жюльенна, — наконец говорит он.

Я откладываю ложку в миску и откидываюсь на спинку стула. Я беру себя в руки, пока моё сердце тревожно колотится. Ужин скользит по горлу, как твёрдый камень.

— Герр Вольф, — отвечаю я.

Мы уже выше этого, мне кажется, но он не говорил мне обращаться иначе.

— Ты внезапно стала очень холодна ко мне. Могу я спросить, почему?

Раздражение сменяет его обычный очаровательный тон. Это тревожит, но я сохраняю спокойствие, пытаясь придумать ответ, который не поставит под угрозу мою безопасность. «Потому что ты монстр. Ублюдочный нацист, который заслуживает расплаты за свои преступления, а не живёт как король в безопасности своего ворованного дома». Райнер выскальзывает из кителя и ослабляет галстук. Раздражённый отсутствием моего быстрого ответа, он заполняет тишину, прочистив горло, чтобы говорить.

— С этим ничего нельзя поделать, Жюльенна. Тебе просто придётся с этим мириться, пока ты живёшь здесь. Я не собираюсь извиняться за то, кто я есть и что я делаю.

Когда он говорит, его брови сходятся, и в глазах разгорается такой огонь, что, кажется, он готов растопить тот лёд, который я вижу в своих снах.

— Я слишком много работал годами, чтобы подняться по служебной лестнице, и я не скажу, что сожалею об этом. Уверен, тебе это понятно.

К горлу подкатывает кислота, а ярость выворачивает желудок вместе с ужином. Кто я есть и что я делаю. И он смеет сравнивать свою карьеру с моей. Я создаю искусство, а он и его люди подвергают его цензуре и называют прогрессом. В этот момент я понимаю, что у меня есть два варианта. Я могу сказать ему, что он заставляет меня чувствовать, как я глупо перепутала свою зависимость от него, ослепившую мой рассудок, и стать сокамерницей Люсетты. И хотя было бы приятно и честно сказать ему эти вещи, это больше не даст мне возможности помогать другим вместе с Люсеттой. Нет. Я должна сыграть правильно. Мне нужно быть доступной для любой информации, которая может помочь ей, подчиняться Райнеру, будучи его милым домашним питомцем, и остро осознавать, как отчаяние и зависимость сделали меня слабой, чтобы я больше не пала. Райнер выжидающе приподнимает бровь, раздражённый.

— Тебе есть что сказать?

Мои глаза наполняются слезами, когда я делаю свой выбор, входя в роль так же, как входила в своё трико и пуанты перед поднятием занавеса.

— Простите, герр Вольф… — Я шмыгаю носом, промокая уголки глаз. Я снова поднимаю на него взгляд. — Я скучаю по дому. Я скучаю по своей семье. Вы должны понимать, как это трудно и для меня. Поезд… он… он…

Теперь я плачу в салфетку, стирая границы между своим спектаклем и правдой. Райнер отбрасывает все свои приёмы и сразу же подходит ко мне, обнимая за плечи. Меня тошнит от того, насколько утешительным кажется это прикосновение, но я всё равно прижимаюсь к нему.

— Mein Spatz… [ «Мой воробушек» (нем.)] — воркует он в мои волосы.

Я ожесточаюсь против его нежного шёпота и тёплых прикосновений.

— Я не подумал. Ты права. Ты прибыла сюда не при самых лучших обстоятельствах, и я уверен, что звук поезда напугал тебя.

Райнер берёт мою руку, нежно целуя её тыльную сторону. Его глаза с любопытством смотрят на неё, затем он хватает мою вторую руку, чтобы рассмотреть костяшки, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Что, чёрт возьми, случилось?

— Я поскользнулась.

Это была лучшая ложь, которую я могла придумать. Как можно приземлиться на костяшки пальцев?

— На чём?

— Я больше не могла этого выносить и вышла на улицу. Просто перед домом, и поскользнулась на крыльце. Мне нужен был свежий воздух.

Я смущённо отворачиваюсь, теперь играя на его слабости. Его глаза становятся нежными от беспокойства, и он снова целует мои костяшки. Каждая получает крошечный поцелуй привязанности. Я смотрю на его губы.

— В следующий раз будь осторожнее. Возможно, держись заднего двора. Переднее крыльцо может быть скользким.

Он больше не задаёт вопросов, и я благодарна. Я проглатываю комок в горле. Мой взгляд падает на свёрток на столе, и он прослеживает за ним.

— Я почти забыл. Это тебе. Только что прибыло сегодня.

— Мне? — Я вытираю лицо и кладу салфетку на колени.

Райнер пододвигает ко мне свёрток. Я не хочу ничего от него принимать на данный момент. Но если мне нужно играть роль, я должна принять.

— По какому поводу?

— Нельзя мне сделать тебе приятное? — Он усмехается. — Только не слишком радуйся. Они слегка подержанные, но, думаю, они тебе очень понравятся.