Голос Люсетты становится моей совестью, говоря, что я слишком сближаюсь. Я вижу разочарование в её глазах. Но его легко заглушить вкусом его рта и ощущением его твёрдого тела на моём. Всё это кажется таким домашним, нормальным. Общество Райнера не даёт мне утонуть, когда волна одиночества угрожает поглотить меня. Впервые я для кого-то значу всё. Даже Адриен не мог дать мне этого. Впервые я вижу проблеск нормальной жизни — с кем-то рядом.

Но в этом и заключается проблема. Это не нормальная жизнь.

Это фантазия.

А фантазии имеют свойство рассыпаться у нас под ногами.

Сегодня утром я как обычно отношу поднос вниз. Дом поскрипывает от зимнего порыва, радиаторы шипят, мои шаги эхом разносятся в пустом пространстве. Больше всего я теперь ненавижу утра. Особенно те, что начинаются в тишине и одиночестве, — я всё чаще мечтаю о тепле рядом с кем-то. Моя посуду, я почти забываю, какой сегодня день, пока не слышу. Громкий, гулкий гул поезда, вибрирующий через деревню внизу. Эхо от его механизмов. Ритмичное пыхтение, когда он движется по рельсам. Каждый его выдох выбрасывает чёрное облако дыма, которое поднимается вверх по холму и разбивается серой дымкой, лениво плывущей мимо окна.

Сегодня 12-е.

Моё сердце колотится в ушах. Я не могу дышать. Содержимое желудка подступает к горлу. Я вспоминаю зловоние, въевшееся в мои волосы и одежду всего месяц назад. Я вспоминаю мёртвых, разбросанных по тесному вагону в застывшем окоченении, их глаза, беспомощно смотрящие в никуда. Мои пальцы сжимают мокрую тарелку сильнее, чем я осознаю, и я случайно выбрасываю её из рук обратно в раковину. Глухой стук возвращает меня в настоящее. Я опускаюсь на корточки и сворачиваюсь клубком, чувствуя, как рыдание вырывается из груди.

Ты идиотка. Глупая девчонка.

Моя маска и щит опущены — я впустила Райнера в своё сердце. Он знал, как проникнуть внутрь меня и обрушить всё. Реальность, которой я должна бояться, находится прямо за порогом дома человека, который позволяет всему этому происходить. Я была слепа. Как и Адриен ослепил меня и воспользовался мной. Я снова попалась на это. Гнев бежит по моим венам, руки напрягаются, бицепсы наливаются, и я начинаю бить кулаками в пол. Снова и снова, я не могу остановиться, пока не вскрикиваю от боли в запястьях и костяшках. Наконец я прекращаю, сжимая ноющие костяшки.

Потому что я хотела видеть в нём хорошее.

Я хотела верить, что всё доброе, что он сделал для меня и даже для своей матери, — это доказательство того, что он может быть хорошим человеком. Каждое очаровательное слово. Каждый его шаг по моей защите. Каждый вечер, проведённый в его тёплых и удобных объятиях, когда он утыкался мне в шею. Что он не монстр в мундире с украшениями. Что он не монстр, способный позволять плохим вещам просто… случаться. Что он человек. Но когда поезд снова въезжает в город. Когда доступ к дополнительной еде и свободам, которые он поддерживает, подавляя их для других с каждым днём, становится всё очевиднее… я понимаю, что была смертельно неправа. Он ничего не делает, чтобы это остановить. Он устраивает вечеринки, наполняет животы своих товарищей и смеётся над украденными хрустальными бокалами и тонким фарфором.

Как я могла быть такой глупой? И как я могу надеяться спасти других, если не могу спасти даже себя?

Проплакав в передник, казалось, целый час, с пульсирующей головой и ноющей от горя грудью, я наконец заставляю себя поднять взгляд на окружающее. Мне нужно успокоиться, пока я не выбежала с воплями в тундру и не умерла от переохлаждения. Хотя сейчас это кажется очень неплохим вариантом. Я могла бы распахнуть заднюю дверь и броситься прочь. Лучше умереть от собственной руки, чем дать ему шанс сделать это самому. Спокойно, Жюльенна. Дыши. Я прислушиваюсь к себе, медленно моргаю и начинаю осознавать, где нахожусь. Я на кухне Райнера. Почти 9 утра. Я шевелю пальцами ног в подкладке туфель, регулируя дыхание. Хорошо, продолжай. Я в Фельдберге. И Люсетта работает со мной, чтобы помогать людям. Люсетта. Боже мой. Я должна взять себя в руки. Чтобы этот план сработал, я должна быть здесь. Если всё пойдёт по плану, в поезде может быть на тридцать душ меньше. Всего один день. Мне нужно было подождать всего один день, чтобы всё узнать.

Пока Райнера нет, я пробираюсь в его кабинет и возвращаюсь к столу. Тот самый журнал, в который я заглядывала, исчез. Меня ничуть не облегчает видеть его исчезновение. Это мрачное напоминание о том, почему его нет, и кто за него отвечает. Я мрачно смотрю на широко распахнутое окно. Остатки угольного выдоха поезда зловеще проплывают мимо выцветшей серой полосой. Я подхожу к подоконнику и смотрю вниз, на сугробы замёрзшего снега и бескрайние просторы сосен. Этот зловещий дом, эта нависшая угроза, монстр, который держит меня в плену. Всё это пожирает ту самую девушку, которую я когда-то считала очень счастливой. Остаться в живых. Теперь это значит для меня больше, чем когда-либо. Если я брошусь вниз, это будет лишь эгоизм, это никому не поможет, особенно Люсетте.

Впервые я не искала Райнера, когда он вернулся домой. Я очень благодарна, что он, похоже, был в том же настроении. Я также благодарна, потому что мне не пришлось бы объяснять покрасневшие костяшки пальцев. Он только взял себе сыра и хлеба и исчез в кабинете. Я впервые не встретила его, как заботливая девушка, не сняла его пальто и фуражку, как учила Хильда. Я искала уюта в своей кровати в гостевой комнате и слоях одеял для тепла. Хотя это далеко от комфорта нежного веса, слегка продавливающего матрас, и звука неглубокого дыхания у моей шеи, это было правильное решение.

На следующее утро я склоняюсь над его столом, глядя на только что обновлённый журнал, сравнивая имена, написанные тёмными чернилами, с теми, которые моими каракулями записаны в моём блокноте.

Тридцать имён — пропали.

Это сработало.

В дверь стучат. Люсетта сияет, когда я открываю и передаю хорошие новости.

— Это чудесно. Мы действительно что-то сделали. И у меня тоже есть хорошие новости. — Она осторожно наклоняется, указывая на мой список, и шепчет: — Мне сообщили, что есть ещё люди, желающие нам помочь дома. Если всё пойдёт хорошо, есть возможность, что они организуют… — она делает паузу, оглядываясь на работающий грузовик, затем снова поворачивается ко мне, чтобы продолжить: — …налёт на поезд.

— Налёт? — я стараюсь не вытаращиваться, пока её шофёр-солдат внимательно наблюдает в зеркало, прежде чем снова решает, что мы неинтересны.

Моё сердце почти останавливается. Для налёта на поезд нужно больше, чем несколько желающих горожан. И им понадобится больше огневой мощи, чем у охранников, которые сопровождают поезд. Если налёт провалится, никто не выживет. А если удастся, всё равно могут погибнуть невинные.

— Ты знаешь, когда следующее прибытие? — Люсетта прерывает мои мысли.

Я нерешительно киваю. Моя шея напрягается, пальцы теребят нитку на переднике.

— 5 января, — отвечаю я, затем осторожно продолжаю: — Они и правда собираются сделать это в следующем месяце?

— Боже упаси, может потребоваться время на организацию. Но если мы сможем продолжать давать им информацию, они смогут вычислить закономерность в расписании. А пока мы можем продолжать работать медленно и собирать больше имён.

Меня это едва облегчает. Я никогда раньше не видела свою подругу такой. В Париже мы говорили о пируэтах и моде от Мадлен Вьонне. Теперь она говорит о саботаже железнодорожных линий и работе в Сопротивлении. Настойчивость и оптимизм Люсетты вызывают у меня укол зависти — чтобы у меня была хотя бы половина её воли. Я даже не замечаю, что она всё ещё говорит, пока снова не настраиваюсь на её голос.

— Узнай всё, что сможешь, до 5-го. Хорошо? И когда появится следующий список, передай мне информацию как можно быстрее.

Я смотрю, как её глаза смотрят на мои руки, а затем снова на меня. Она усмехается.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты ударила его?