— Зачем убивать тебя, если жить с этим на совести до конца своей жизни — гораздо лучшее наказание?

Его слова вызывают ещё больше паники в моём ноющем сердце. Райнер небрежно кладёт руку мне на плечо и ведёт меня обратно к Курту.

— Я позабочусь о том, чтобы вся твоя оставшаяся грёбаная жизнь была настолько жалкой, насколько это возможно. Начиная с твоего старого знакомого, герр Мюллера. Он умирает от желания снова увидеться с тобой. Особенно после того, как я рассказал ему, какая у тебя тугая маленькая дырочка.

Я даже не вздрагиваю. До меня даже не доходит смысл его слов. Райнер подводит меня к Курту, я едва поднимаю на него взгляд, ожидая от него примерно столько же сочувствия, сколько проявил Райнер. Я не могу сказать — то ли это туман от всего происходящего, то ли у меня заплывает глаз, но лицо Курта странное. Пепельное. Курт и сам выглядит так, будто вот-вот заболеет, но берёт себя в руки, как только Райнер подходит ближе. Райнер швыряет меня к нему так грубо, что я почти падаю, но Курт успевает подхватить меня.

— Проследи, чтобы она попала в казармы к Мюллеру, ясно?

Выражение лица Курта снова меняется. Это точно не обман зрения.

— Но комендант, вы же сказали, потом отвезти её в лагерь.

Райнер поворачивается с убийственным взглядом, окидывая Курта взглядом с головы до ног.

— Ты тоже перебежчик, герр Майер?

Курт только качает головой.

— Хорошо. Тогда не задавай вопросов и отвези её к Мюллеру, как я сказал. Я верну остальных заключённых, когда они закончат.

Райнер поворачивается и идёт обратно к могиле. Он начинает приказывать заключённым выбраться из ямы и начать скидывать туда тела.

Курт смотрит на моё опухшее, залитое слезами лицо, затем снова на Райнера, прежде чем проводить меня обратно к машине. Горе и вина тяжелят каждый мой шаг, когда мы идём. Я не сопротивляюсь хватке Курта, как раньше. Я заслуживаю того, чтобы меня наказали за убийство моих друзей и невинных людей. Если бы я просто молчала. Если бы я просто сказала Люсетте, что мы не можем, и отпустила эту идею, война могла бы быть выиграна, и мы были бы свободны. Я дура. Если бы я просто осталась послушной с Райнером и держала его счастливым. А теперь посмотрите, к чему это привело. Погружённая в свои мысли, я даже не замечаю, что Курт и я идём не к его машине, а к какому-то лесу. Я уже хочу поправить его, но Курт хватает меня за плечи и наклоняется к моему лицу.

— Если я дам тебе фору, хватит у тебя ума просто побежать? — шепчет он, хмуря брови от беспокойства.

Я слишком опустошена, чтобы даже пытаться притворяться, что не поняла его.

— Что ты имеешь в виду?

Курт закатывает глаза.

— Я, блядь, знал, что ты нас понимаешь, — рычит он. Нетерпеливо он спрашивает снова: — Если я дам тебе фору, ты, блядь, побежишь?

— Бежать ради чего? В любом случае, я заключённая. — Мои глаза опускаются вниз, я протягиваю Курту запястья в знак покорности.

— Ты предпочла бы быть выебаной до смерти Мюллером? Потому что именно это случится, если я отвезу тебя в его казармы. Он… он животное.

Голос Курта становится тише, его глаза отворачиваются в стыде, словно он видел слишком многое. Он снова смотрит на меня.

— Я сам найду тебя, я знаю кое-кого, кто может помочь. Просто беги и найди место, чтобы спрятаться.

Крошечная искра загорается внутри меня. Какая-то часть меня хочет жить, даже если остальная часть меня ещё этого не осознала. Но горечь в глазах Курта и его нерешительность даже задать вопрос Райнеру — всё это достаточные причины, чтобы воспользоваться возможностью, которую он предоставляет. Я чувствую, как мои мышцы напрягаются и сокращаются в ногах, моё тело готовится к бегству. Я даже не спрашиваю, почему Курт хочет мне помочь после всех этих месяцев, когда он не проявлял ко мне никакой заботы. Но если я буду задавать ему ещё вопросы, я боюсь, что он передумает. Я медленно киваю и почти срываюсь с места, но Курт останавливает меня.

— Подожди. Я не могу позволить, чтобы это выглядело так, будто я просто отпустил тебя. Ударь меня.

Нет времени на новые вопросы — моё тело реагирует на его требование. Сила, которую я внезапно обретаю, находит мощь, когда каждый комок сдерживаемых эмоций и ярости устремляется наружу. Я наношу самый сильный удар, который могу, прямо ему в нос. Моя рука сразу же отдёргивается, костяшки болят от удара по его лицу. Я пытаюсь успокоить её другой. Я стою достаточно долго, чтобы увидеть, как кровь начинает заливать его изогнутые губы. Выражение его лица — одновременно удивление от того, что я ударила сильнее, чем он ожидал, и предупреждение, чтобы я уходила, пока он не передумал. Я беззвучно шепчу «спасибо» и бросаюсь к лесу позади.

Проходит совсем немного времени, прежде чем я слышу свисток позади себя. Курт даёт мне фору больше, чем я ожидаю. Слышна какофония неразборчивых криков, эхом несущихся в мою сторону. Мои лёгкие горят от холодного воздуха, когда я бегу, вонзая каблуки в твёрдую землю. Я выбегаю на поляну. И вдруг — сзади, вдалеке — сухие, рваные хлопки винтовочных выстрелов.

ВЖУХ ВЖУХ ВЖУХ.

Пули вонзаются в деревья, кора разлетается в воздух. Я перемещаюсь в участок с более густыми деревьями, чтобы укрыться, пока вокруг меня раздаются новые трески разлетающейся коры и удары пуль о стволы. Ещё один треск — и меня внезапно бросает на землю, в подлесок. Жгучая боль пронзает ногу и позвоночник. Я кричу, но сразу же зажимаю рот рукавом пальто, чтобы заглушить крик. Я изо всех сил пытаюсь заползти глубже в густой кустарник. Когда я чувствую, что нахожусь в более надёжном укрытии, я задираю платье выше ноги и смотрю, как кровь бьёт из разорванной икры. В памяти всплывает воспоминание о том, как папа рассказывал, как он накладывал повязки в спешке. Я помню, как тренировалась на своих ногах в детстве, когда падала — даже если это была всего пара ссадин на коленке. Я отрываю ткань от платья и перевязываю рану. Когда я туго затягиваю узел, я впиваюсь зубами в воротник свитера, чтобы заглушить очередной крик.

Я замираю в кустах. Голоса становятся всё ближе — они идут по главной тропе, той, что я обошла. Я медленно сворачиваюсь в клубок, надеясь, что тускло-серый цвет моего свитера сольётся с тенями заснеженных кустов. Их голоса снова затихают, когда они продолжают идти по тропе и проходят мимо меня. Я наконец перевожу дыхание на холодной земле и зарываю лицо в одежду, чтобы согреться своим неровным дыханием. Недолго осталось до того, как они развернутся и начнут проверять кусты вокруг. Я не знаю, сколько я здесь пролежала. Может быть, несколько минут, а может, часов — но я не двигаюсь. Мне холодно и все онемело. Жгучая агония в икре теперь стала тупой болью, которая обостряется, когда я переворачиваюсь со спины на бок. Слёзы снова наворачиваются, желудок урчит, тошнотворная слабость почти переполняет меня — меня снова выворачивает. Я чувствую, как живот напрягается, но внутри ничего не осталось. Я смотрю сквозь просвет в огромный полог деревьев — солнечный свет танцует сквозь высокие ветви и сосновые иголки, которые тянутся и гнутся к свету. Когда я смотрю, как лучи света мерцают перед глазами, я представляю лица Адриена и Люсетты до того, как всё это случилось. Я вспоминаю гордый, сияющий взгляд Адриена, когда я осваивала новое танцевальное движение. Ангельскую, сияющую глазами улыбку Люсетты, когда мы пудрили лица в гримёрной. Я вижу свою маман, держащую меня за руку, когда я маленькой тянулась к станку для своих крошечных плие. Я постепенно начинаю чувствовать себя спокойнее, когда воспоминания проходят передо мной. Я пытаюсь протянуть руку, как будто могу схватить их и удержать навсегда, но моя рука не двигается. Вместо этого всё вокруг меня медленно исчезает в черноте.

Париж, 1946 год

Четыре года спустя

Прохладный ветерок ранней весны откидывает волосы с моих щёк, пока я сижу на берегу Сены. Вода рябит на поверхности от очередного лёгкого дуновения. Она шелестит листьями, пробуждающимися в деревьях и кустах вокруг меня при первом же тепле, которое они почувствовали с начала весны. Париж тоже пытается проснуться. Прошло больше года с момента освобождения от нацистов, и почти год с окончания войны в Европе. Париж, Франция и её народ всё ещё чувствуют последствия всего этого. Нехватка продовольствия, пропавшие без вести или погибшие близкие, разрушенные здания и дома. Мой театр был одним из зданий, разрушенных во время бомбардировки. Когда я вернулась в свой город, единственным местом, куда я хотела вернуться, был мой родительский дом. Я хотела обнять свою маман и папа. Я не хотела отпускать их, и теперь никогда не отпущу. Меня пугала сама мысль о том, что они остались в своём доме, не желая, чтобы их выгнали нацисты, пока остальной город страдал вместе с ними. Но когда они открыли входную дверь в тот вечер, это было самым счастливым моментом за долгое время.