— Жюльенна, ты дома… — выдохнула маман мне в шею, её хрупкая рука крепко обняла меня. Папа подошёл и прижался к моему боку. Он обхватил руками нас обеих. Мы рухнули на пол в дверях. Я безостановочно рыдала ей в шею. Всё, что я могла делать, — это издавать звуки рыданий из своего ноющего горла. Я слышала их рыдания в промежутках между своими и знала в тот момент, что никогда больше не смогу их покинуть. Знакомый запах дома — цветы из маман сада, который она отказывалась перестать выращивать, запах папиного табака по карточкам на его одежде.

— Что случилось?

Я рассказала им всю историю. Об облаве, о своём заточении, о любовной интрижке и о храброй Люсетте, которая пыталась использовать мою ситуацию как возможность помочь другим. И, конечно, о том, как всё пошло не так. Я рассказала им, как меня подстрелили во время побега и как я свернулась калачиком, как животное, ожидая смерти. Я заметила грустную улыбку папы, когда я сказала ему, что вспомнила его уроки.

Когда я лежала в кустарнике, ко мне подошёл пёс коричнево-белого окраса, который снова и снова обнюхивал меня. Я не могла пошевелиться — или не хотела, когда надо мной появилась ещё одна фигура. Мои глаза снова закрылись. Я очнулась в тёплом домике — через несколько часов, а может, и через день. Точно сказать не могу. Человек, который меня нашёл, оказался охотником, жившим с женой. Я испугалась ещё одного мужчины-немца, но они заверили меня, что не хотят иметь ничего общего с совершавшимися зверствами. Он был ветераном Великой войны и сказал мне, что на его век достаточно кровопролития. Его звали Генрих. Он тоже был военным медиком. Генрих заметил, как я перевязала ногу, но я не упомянула, где научилась этому, и слишком боялась рассказать ему, откуда знаю. Генрих извлёк пулю из задней части моей голени, удивившись, что пуля не прошла навылет. Он сказал мне, что слышал всю стрельбу и шум в лесу. Он нервничал, потому что солдаты никогда не заходили к нему. Когда он вышел посмотреть, что происходит, он увидел группу мужчин, стоящих и выкрикивающих что-то вроде: «Куда она пошла?», «Она не могла далеко уйти». Генрих затаился в кустарнике. И тут он заметил человека с разбитым носом — тот направлялся к месту, где лежала я. Мужчина опустился на колени, но затем встал и сказал: «Она мертва». Другой свирепого вида мужчина с бешеными голубыми глазами пришёл в ярость: «Оставьте её здесь гнить». Когда солдаты ушли, Генрих ждал, пока стало безопасно приближаться. Он сказал, что его охотничья собака Фриц начала скулить и не отходила от меня. Тогда он почувствовал, что что-то не так, и сам присмотрелся ко мне. Он знал, что я жива. Ава, его жена, выходила меня своими тёплыми супами и домашним хлебом. Но горе по-прежнему тяжело лежало в моей груди. Я не могла думать ни о чём, кроме того, что видела в тот день.

Когда опухоль спала и швы начали затягиваться, Генрих сказал, что мне пора вставать на ноги. Но я не могла заставить себя даже попытаться встать с кровати. Я слишком боялась рассказать им, что случилось. То ли за себя, то ли за них — я не была уверена. Однако я, должно быть, говорила во сне во время кошмаров, потому что Ава приходила и утешала меня, пока я снова не засыпала. Приближалась весна, и я больше не могла оставаться там. Когда меня сочли мёртвой, никто не пришёл меня искать. Но я всё равно боялась, что если останусь, то навлеку ещё больше беды на невинных людей. Я сказала им, что мне нужно вернуться во Францию, чтобы проведать родителей.

Генрих поставлял меха во Францию из добычи, которую отлавливал и на которую охотился. Он согласился взять меня с собой в следующий раз, когда поедет по маршруту доставки через Париж. В кузове его грузовика было двойное дно — достаточно большое для одного человека, но он поклялся, что оно для запасных инструментов и оборудования, с лукавым блеском в глазах. Я путешествовала в его тайном отделении, лёжа на слоях меха, которые не пропускали холодный воздух и обеспечивали мне комфорт. Я задерживала дыхание на каждом контрольно-пропускном пункте, когда слышала немцев. Но почти все знали Генриха и его маршрут, поэтому его никогда не задерживали надолго. Он знал людей по пути, которые разрешали нам обоим остаться на ночь и отдохнуть в обмен на меха или солёное мясо, которое он брал с собой. Когда он высадил меня на улице, где жили мои родители, я спросила, что я могу сделать, чтобы отблагодарить его за его храбрость. Он ответил просто: «Тебя спас кто-то выше меня. Я был только посредником. Ты должна была быть здесь». Это звучало как религиозная чушь в то время, когда я думала, что Бога не существует. Но когда я увидела родителей, я поняла, что Генрих был прав.

В оставшиеся годы войны я оставалась дома. Я слишком боялась выходить на улицу, чтобы меня увидели нацисты. Я не хотела рисковать тем, что Райнер заметит меня, особенно если он когда-нибудь вернётся в город. Работать было трудно, поэтому я оставалась безработной. Я только помогала в саду, когда маман продавала цветы. Это было лучшее, что я могла придумать в то время. Моё сердце и разум были тяжелее всего. Я не могла заставить себя заняться социальной работой или какой-либо серьёзной карьерой. Изучать новые навыки я была не готова — по крайней мере, тогда. Мой папа перезаключил контракт и работал в армии, обучая молодых медиков перед их отправкой. Он считался слишком старым для боёв, но всё равно хотел внести свой вклад и поделиться опытом, полученным на Великой войне. Мы сводили концы с концами на продуктовые карточки, его зарплату и отсутствие у меня аппетита.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, медленно выдыхая через нос, чтобы успокоить нервное трепетание в животе. Когда я открываю их, я напоминаю себе, что это не Париж четырёхлетней давности. И я уже не та Жюльенна, какой была четыре года назад. Я наслаждаюсь прекрасным весенним днём у реки и наблюдаю, как люди пытаются вернуться к какой-то нормальной жизни. Парочки гуляют вместе, художник с мольбертом и принадлежностями, поэт, наблюдающий за ними. Я собираюсь с духом для того, зачем пришла сюда, и смотрю на коричневый свёрток у себя на коленях. Он пришёл ещё в начале года, но я не смогла его открыть. Я не хотела. Кончики пальцев скользят по бечёвке и направляются к имени в углу бумаги. Х.В. Я вздрагиваю, наконец решаясь развязать бечёвку и упаковку. Поверх какой-то папиросной бумаги лежит письмо. Мне следовало бы выбросить этот свёрток в Сену, а не ковырять раны, которые медленно заживали последние четыре года. Но маман говорит, что это может принести мне исцеление. Наверное, это то, чего у меня никогда не было. Я осторожно разворачиваю письмо и делаю ещё один успокаивающий вдох, прежде чем начать читать.

Жюльенна,

С того дня, как тебя забрали, я не переставала молиться и думать о тебе. Если бы я знала, что тебя заберут, я бы попыталась сделать всё, чтобы помочь тебе сбежать. Мне ужасно жаль всего, что случилось, включая гибель твоих друзей.

Пожалуйста, знай, что их смерть не была напрасной. Вскоре после того, как ты исчезла, пути, по которым ходили поезда в лагерь, были разрушены. Один поезд был пущен под откос, и солдаты были арестованы. В тот же день твоя армия освободила заключённых на борту. Вскоре после этого лагерь был освобождён, а Райнер арестован. Именно благодаря тебе нас вообще обнаружили, спрятанных в этих горах.

Теперь, когда война окончена, моего никчёмного сына будут судить в Нюрнберге за военные преступления. То, что он сделал, было непростительно. Тогда я не могла много сказать, но теперь могу. Я могу только молиться, чтобы Бог простил меня за то, что я не сделала больше.

Я не теряла надежды найти тебя и написать тебе. Мне сказали, что ты мертва. Но технически я тоже мертва, помнишь? Я искала повсюду, даже обращалась за помощью к американцам. Так что, если это письмо дойдёт до тебя, я молюсь, чтобы у тебя всё было хорошо. Надеюсь, ты сможешь меня простить. А если в твоём сердце нет места прощению, просто знай, что мне жаль всего.