Я освобождаю бечёвку и начинаю разворачивать. Появляется воспоминание о моём папе, который всегда восклицал: «Это коробка!» — когда мы открывали подарки. Слёзы снова наворачиваются, и я прикрываю рыдание смешком. Но когда я откидываю крышку, рыдание побеждает. Внутри, в нежном гнезде из папиросной бумаги, лежат пуанты. Мои пуанты. Та самая пара для репетиций, которую у меня конфисковали при аресте в Дранси. Я достаю одну пуанту для дальнейшего осмотра. Я вижу свою строчку, свою форму и всю ту любовную изношенность, которую они приобрели за годы. Они действительно мои. Он действительно нашёл их.

— Но… но как?

— У меня есть свои ресурсы… — Он небрежно пропускает слова, почти скучая от своего типичного ответа, словно я уже должна была догадаться и не спрашивать.

Я должна была догадаться. Райнер встаёт на колени рядом со мной, разворачивая меня лицом к себе. Его рука скользит по моей ноге, и я вздрагиваю. Он осторожно забирает пуанту из моей руки и другой рукой снимает мою обувь. Аккуратно он вставляет мою ногу в пуанту. Она обнимает мой подъём со всем комфортом воспоминания. Воспоминания о лучшем времени, когда моими самыми большими страхами были идеальное исполнение итальянских фуэте. Райнер аккуратно завязывает ленту вокруг моей нижней части икры и проводит кончиками пальцев обратно вверх по ноге, наклоняясь, чтобы поцеловать моё колено. Мне хочется пнуть его в грудь. Когда он надевает вторую пуанту, он повторяет те же движения. Его руки скользят вверх по моим бёдрам, большие пальцы опасно близко к моим трусикам. Райнер наклоняется для ещё одного поцелуя, целуя моё внутреннее бедро. Мои внутренности горят, но я больше не могу уступать ему. Я осторожно смыкаю ноги, но он смотрит на меня, голодный.

— Не сегодня, пожалуйста? — Я наклеиваю печальную улыбку, и он наклоняется, целуя меня в лоб.

— Хорошо, Воробушек. Одно одолжение? — Он встаёт, берёт меня за руки и поднимает на ноги. — Может, станцуешь? Совсем чуть-чуть.

— Герр Вольф… я…

— Я не прошу ничего грандиозного. Ты так долго не танцевала. Разве ты не скучаешь?

Очень сильно. Настолько, что я подчиняюсь и подхожу к островку. Используя столешницу как станок, я разминаюсь и разогреваюсь мягкими плие и махами ног. Внезапно я впадаю в транс, когда включается мышечная память. Кухня Райнера, кажется, тает вокруг меня, пока я напеваю знакомый мотив, чтобы держать ритм. Я грациозно вывожу руки и выполняю знакомое упражнение, которому Адриен учил нас, чтобы разбудить тело. Заканчиваю маленьким па-де-бурре на пуантах, подпрыгивая на пальцах вверх-вниз, прежде чем закружиться в маленьком пируэте и закончить изящным поклоном. Пространство было слишком мало для более крупных движений. Я наконец становлюсь собой. Я не та робкая, зависимая скромница, в которую превратилась, когда впервые сюда попала. Я уверенная в себе звезда-танцовщица, которой была в Париже. Даже в этот короткий миг, когда ощущение муслина и шёлка и плавных движений вернулось ко мне, моя тоска кратко ослепляется сияющей радостью. Когда я поднимаю взгляд от поклона, Райнер сияет мне и я улыбаюсь — искренне. Кончики пальцев покалывают, кровь бежит быстрее, и на лбу выступает испарина. Он аплодирует, подходит и обнимает меня за талию.

— Разве тебе не стало лучше?

Стало, но отсутствие личного пространства постепенно начинает разрушать мой момент. Я пытаюсь высвободиться из его рук, но он притягивает меня ближе, пытаясь наклониться для поцелуя. Я кладу руки ему на грудь, создавая пространство.

— Пожалуйста, не надо…

«Не испорти всё, Жюльенна», — предупреждает голос в затылке.

Райнер смотрит на меня, недоумение морщит его лоб.

— Не надо чего?

— Я больше не могу этого делать, — отвечаю я, заставляя себя оставаться сосредоточенной на нём.

Я отступаю от своего первоначального плана. Но я не могу быть собой, если буду продолжать лгать.

— Я согласна быть вашей горничной, как и сказала, но всё остальное… я просто не могу.

Если я буду уклоняться от правды, я рискую снова упасть в то же состояние подчинения ему.

Райнер, однако, не воспринимает меня всерьёз и почти ухмыляется, острый клык блестит, когда его губы слегка приоткрываются.

— Не можешь чего?

— Этого! — Я вырываю руки и толкаю его в грудь. Он спотыкается, но лишь на мгновение — пятки на месте, руки по-прежнему на моей пояснице. Закатываю глаза от собственной слабости. И чувствую, как внутри просыпается та робкая девчонка.

— Я не могу… я больше не могу этого терпеть. Я не могу любить вас или быть с вами таким образом.

— Прости? — Райнер завершает формирование ухмылки и чуть не смеётся мне в лицо.

Я ненавижу это. Мои нервы начинают трещать внутри, и я почти беру назад всё, что только что сказала. Его глаза читают тревогу, нарастающую на моём лице, когда его рука начинает играть с выбившейся прядью моих волос, прежде чем убрать её за ухо. Прекрати. Я пытаюсь создать, между нами, пространство, но это лишь заставляет его сжать меня крепче.

Моё сердце колотится.

— Вы… и… а я… — Я не могу мыслить ясно, голова кружится.

Это то, что чувствуешь, когда сопротивляешься кому-то? Это расставание, если вы никогда не были вместе? Как закончить незаконную интрижку?

— Я не могу любить вас.

Райнер наконец выпускает смех, копившийся в горле. Я вздрагиваю, снова пытаясь отстраниться. Он притягивает меня поближе, проводя большим пальцем по моему подбородку.

— Жюльенна, ты просто драгоценность. Я никогда тебя не любил.

Моё ноющее сердце горит в груди. Даже отвергая его ухаживания, услышать, что он никогда меня не любил, — болезненный удар в грудь. Я хочу ответить ему, но теперь моё разбитое сердце хочет ответов, игнорируя вопящую логику моего разума.

— Если ты меня не любишь, тогда почему ты…

— Спас тебя? — Райнер перебивает меня. — Привёз в свой дом? Я ждал годами, чтобы ты была в моём распоряжении.

«Моём распоряжении». Эти слова отскакивают в моём сознании, эхом. Я едва слышу, как он продолжает, я внезапно падаю в чёрную дыру.

— С нашей первой встречи в Берлине я всегда хотел тебя.

Ужас удерживает меня на месте. Его деловой тон не отражает ни малейшего раскаяния. Я — объект, аксессуар для его постели.

— Я годами следил за твоей труппой, только чтобы увидеть тебя. Твоё последнее выступление… что ж, должен сказать, твой маленький протест был идеальной возможностью наконец нанести удар. Плюс арест жалких остатков твоей труппы… ты была приятным бонусом. Я всё устроил так, чтобы тебя отправили сюда. И вот ты здесь.

По позвоночнику пробегает холод. Кровь кипит, мышцы напряжены — я хочу бежать, бежать в снег и кричать. Но я не могу. Тело готово, а я прикована к месту.

Райнер продолжает, его голос теперь посылает ужас прямо в моё сердце. Он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха, а голос смягчается до угрожающего шёпота.

— Забавно, Жюльенна, если бы не эта война, у тебя бы не было проблем со мной. Ты хочешь меня, Жюльенна. У меня явно есть на тебя влияние. Я видел это в твоих глазах в Берлине, когда предложил проводить тебя до отеля. Ты была полна возбуждения, пока не появился твой глупый парень.

Он замолкает, и его губы касаются моего уха — почти невесомо. Я застыла, и он это чувствует.

— Хотя, судя по его виду, уверен, он бы с радостью попытался присоединиться к нам. Но не думай, что я не заметил, как ты смотрела на меня… — Его руки скользнули к моей талии, и он силой прижимает мой таз к своему. — Это тот же взгляд в твоих глазах, когда я выбиваю из тебя всё дерьмо…

Это слишком, чтобы вынести. Я возвращаю себе мужество и отвешиваю ему звонкую пощёчину. Пока его хватка ослаблена, мне удаётся вывернуться от него. Мои пуанты скользят по начищенному полу, затрудняя поспешное отступление. Я не знаю, почему я это сделала. Из-за его грубой манеры выражаться? Или я испугалась, что он почти прав? У меня нет времени думать об этом сейчас — я смотрю, как глаза Райнера загораются. Его первоначальный шок перерастает в ярость, прежде чем он стремительно приближается ко мне. Время замедляется, когда я вижу его протянутую руку, занесённую для удара. Я даже не вижу момента, когда она наконец обрушивается на мою щёку. Моя голова дёргается в сторону, и, прежде чем я успеваю повернуться к нему лицом, он с жестокостью прижимает меня к стене. Я вскрикиваю, когда моя спина ударяется о настенный поручень. Я отчаянно колочу кулаками по его груди, но каждый удар бесполезен. Только когда он сжимает моё горло, я прекращаю, цепенея. Слёзы текут по моему лицу и жгут саднящую щёку. Его глаза — тёмные щёлочки, когда он смотрит на меня, обдумывая варианты. Он ударит меня снова? Задушит до смерти? Я молюсь, чтобы он выбрал последнее, чтобы я наконец избавилась от него и этого дома. Его пощёчина выбила уверенную звезду из виду, вернув на сцену окаменевшую скромницу. Она хочет извиниться, всё исправить, забрать пощёчину обратно и делать всё, что он скажет, чтобы снова быть в безопасности. Райнер проводит большим пальцем под моей челюстью. Из горла вырывается слабый всхлип — я пытаюсь вздохнуть полной грудью, но не могу. Мой пульс колотится о его горячую ладонь. В его глазах вспыхивает искра, которую я узнаю, и меня тошнит. Ему это нравится.