Я ставлю свой напиток и нерешительно беру свёрток. Стоит ли мне принимать это? — спрашиваю я себя. Должно быть, я слишком долго думаю об этом.

— Пожалуйста, открой, — снова говорит Райнер.

Я отрываю обёртку и вижу аккуратно сложенный набор книг. Колетт. Дюрас. Бодлер. Флобер. Все на французском. Нацисты ясно дали понять, что книги должны быть на немецком. Всё, что не на немецком, противоречило бы их идеологии. Книги новые, не подержанные. Он снова говорит, и я почти не слышу его, сосредоточившись на том, чтобы моё сердце не выпорхнуло из груди.

— Я заметил, как ты смотрела на мой книжный шкаф в кабинете, и подумал, что тебе бы понравилось почитать что-нибудь на твоём языке.

Голос Райнера всё ещё гордый. Я улыбаюсь, этот жест слишком много значит. Хотя мне и бывает скучно, я заполняю время чтением переведённых рецептов, упражнениями или уборкой одного и того же места дважды. Часть меня всё ещё гложет, что не стоит их принимать.

Я не хочу казаться неблагодарной, но мне будет не по себе, если я не спрошу.

— Они не были… конфискованы, правда?

Райнер усмехается — его щетинистая щека дергается в кривой улыбке.

— Нет, дорогая, их не конфисковывали. Как и с кофе, у меня есть свои методы добывать необходимое. А теперь, пожалуйста, примешь ли ты их?

Небольшое облегчение от того, что они не были конфискованы у заключённого. Умение Райнера совмещать службу и тёмные делишки завораживает. Я наконец опускаю голову.

— Спасибо. Да, я приму. Я очень ценю это.

Я кладу книги на столик перед собой, беру свой бокал и поднимаю его, предлагая ещё один тост.

— За хорошую литературу, — говорю я.

Мы чокаемся и отпиваем за то, с чем оба можем согласиться.

Я наблюдаю, как свет камина мерцает на его чертах лица. Он всегда выглядит таким напряжённым, что когда он расслаблен, это очень заметно. Мне нравится, как он выглядит таким. Особенно в простой одежде. На нём бежевая термо-рубашка с длинным рукавом и брюки на подтяжках. Его ноги слегка раздвинуты, а свободная рука лежит в изгибе между бедром и тазом. Я отвожу взгляд к камину и делаю ещё один небольшой глоток алкоголя, теперь приветствуя знакомое жжение. Оно согревает мои внутренности, когда я глотаю. На периферии я вижу, как он поворачивает голову ко мне.

— Если бы ты могла иметь что угодно в этом мире, чтобы это было? — внезапно спрашивает он.

Мой ответ автоматический, я даже не успеваю его сдержать.

— Мою свободу и свободу Франции.

Райнер поворачивается ко мне, озадаченно глядя.

— Я не могу просто так дать тебе это.

Он вполне мог бы найти какой-нибудь способ освободить меня. Он подделал записи Хильды и отпустил её по фальшивым документам. Я задумчиво кусаю губу, прежде чем повернуться к нему.

— Наше выступление стоило того, чтобы отправлять сюда мою труппу? Никто не умер.

— Вы совершили преступление против Рейха, Воробушек. Это надо было сделать.

Он отворачивается, делая ещё один глоток. Моя хватка на бокале крепнет, когда в животе начинается нервная дрожь. Это предупреждение закончить разговор? В конце концов, он сам его начал.

— Что бы ты хотел?

— Мм? — он смотрит, приподнимая бровь.

— Если бы ты мог иметь что угодно в этом мире, — напоминаю я о его вопросе.

Райнер собирается с мыслями, сделав ещё один глоток. Я смотрю, как его челюсть и шея напрягаются, когда он глотает. Дрожь в моём животе расходится ниже. Молюсь, чтобы мой румянец был скрыт отсветом камина.

Наконец он находит ответ.

— Я думаю, у меня все есть.

Его глаза скользят по моей фигуре.

Я делаю ещё один глоток и закатываю глаза, фыркнув. Райнер удивлённо поднимает брови.

— Это вряд ли ответ. Ничего после войны? До войны?

Что, чёрт возьми, я делаю? Мои волосы покалывают, алкоголь придаёт мне смелости, но не направления, пока я пытаюсь заставить своего врага открыться, как он пытался со мной.

Райнер выпрямляется, но не теряет самообладания.

— Я всегда хотел быть солдатом, как мой отец до меня и его отец до него. Война позвала — я ответил. После? Что ж, я хотел бы найти настоящий дом, жену и все роскошные атрибуты домашней жизни, которые с этим приходят.

Его взгляд скользит к остаткам жидкости в бокале, прежде чем он опрокидывает её. Он ставит бокал и поворачивается ко мне. На его губах появляется кривая улыбка, безразличие покидает его голос, когда он продолжает.

— И, как я уже сказал, ты уже есть у меня.

К его удивлению, я смеюсь — почти фыркаю от неверия. Теперь я чувствую себя слишком уверенно, бросая его же ответ ему в лицо.

— Ты не владеешь мной, Вольф. — Я выплёвываю его фамилию.

Когда я отказываюсь от формальности, его выражение из игривого становится суровым. Райнер придвигается ко мне вплотную, не оставляя мне ни дышать, ни вывернуться от него на маленькой кушетке. Он забирает у меня из рук бокал и отставляет его — правильно делает, раз не доверяет мне, что я не выплесну его ему в лицо. Та же рука ложится на моё бедро, большой палец гладит внутреннюю сторону, в то время как он сжимает мою нежную плоть. Его вторая рука ложится мне на плечо, пальцы вжимаются в яремную ямку. Он разворачивает меня к себе, придерживая за плечо. Его глаза не отрываются от моего лица, а мои мечутся между его полными губами и его взглядом. Его власть надо мной поразительна, лишает меня дыхания, я задыхаюсь от его прикосновения. Дрожь, опустившаяся в живот, оседает у меня в промежности. Я сжимаю бёдра как могу, чтобы не допустить даже малейшей капли моего возбуждения на трусики и не доставить ему удовольствия. Он чувствует это своей рукой, и его улыбка становится шире.

Наконец Райнер нарушает тишину урчащим шёпотом из глубины горла.

— Напротив, Жюльенна, я владею тобой.

Его тёплый выдох развевает волосы на моей шее, когда он наклоняется ближе, прижимаясь ко мне. Его рука скользит выше по бедру, пальцы находят край моих трусиков. Я больше не могу поддерживать притворство — моя хватка на бёдрах и промежности слабеет. Райнер целует меня под мочкой уха, когда двигается, проводя щетиной по моей щеке.

— Не… — пытаюсь возразить я, но совершенно бесполезно. Я хочу быть его, хочу полностью отдаться ему. Моему тайному любовнику.

Я усаживаюсь удобнее на кушетке, прижимаясь грудью к нему, когда он притягивает меня для властного поцелуя. Я постанываю на его мягких влажных губах, пока он довольно урчит. Его язык находит мой, и мы жадно пробуем друг друга.

— Нет? — он едва отрывается от моего рта, чтобы говорить, пока я ловлю дыхание. — Потому что, когда я кончал глубоко внутри твоей дрожащей киски в прошлый раз, я, кажется, дал тебе это понять более чем ясно.

Я чувствую, как его кончики пальцев постукивают по влажной ткани, прилипшей к моей плоти. Мои ноги инстинктивно раздвигаются. Я краснею, вспоминая нашу первую близость — и то, как он чувствовался, когда погружался в меня до самого конца. Пот выступает на линии роста волос. Мне хочется поцелуя холодного воздуха, чтобы успокоить горящую плоть.

— Не согласишься?

Я выгибаюсь, когда кончик пальца легонько проводит по тонкой ткани, касаясь клитора. Я хватаю его за плечи, тяну за рубашку, пока он вызывает электричество, которое бежит по моим венам и в мозг. Он засовывает руку в мои трусики и сразу же вводит два пальца внутрь. Я вздыхаю, запрокидывая голову, приподнимаю бёдра и нахожу ритм, чтобы двигаться на его руке, пока он двигает пальцами вперёд и назад. Я трусь клитором о скользкую ладонь, задыхаясь в воздухе.

Мышцы сжимаются вокруг него. Его похотливый взгляд вернулся, он наблюдает, как я схожу с ума в его руках.

— Gutes Mädchen, [ «Хорошая девочка» (нем.)] — урча хвалит он.

Я кусаю губу, знакомая похвала разжигает оргазм, нарастающий в мышцах.

Райнер медленно вынимает руку из моих трусиков, и я распахиваю глаза. Сверлю его взглядом, желая отругать за такую внезапную остановку. Вместо этого я игриво поскуливаю и надуваю губы.