Курт снова жестикулирует. Я снимаю передник и вешаю его в фойе. Я беру пальто и выхожу вслед за Куртом в машину. Старое чувство страха начинает просачиваться внутрь, когда я вспоминаю смятение и бред, которые испытала в первый раз на его заднем сиденье. Он везёт нас через маленький район обратно вниз по холму в лагерь. Я не хочу смотреть, но заставляю себя выглянуть в окно на бедные души, бредущие по грязи и снегу в одежде тонкой как бумага.

Мы подъезжаем к заставе, где стоит на страже ещё больше бошей. Заключённые, худые как щепки, движутся за электрическим забором, а другие охранники идут рядом с ними по дорожке патруля. Всё моё тело снова начинает трястись. Это от пронизывающего холода или от запаха смерти вокруг? Курт открывает заднюю дверь, и я быстро выхожу, прежде чем он нетерпеливо схватит меня. Меня ведут через наружный коридор. Между мной и гулящим электрическим забором внутри самой тюрьмы ещё один забор. Я пытаюсь разглядеть лица других членов моей труппы. Хотя прошло уже несколько месяцев, и я удивлюсь, если кого-то узнаю. Когда мои глаза ищут, пара знакомых находит меня. Люсетта. Она смотрит с открытым ртом, делая нерешительный шаг вперёд от рытья траншеи. Я подношу палец к губам, качаю головой. Она опускает голову незаметно и возобновляет работу. Курт ведёт меня внутрь здания, которое не очень просторно. Дрожь не прекращается, пока я прохожу мимо мужчин. Я окружена. Здесь может случиться что угодно.

Мы входим в кабинет, и Курт велит мне сесть, закрывая за собой дверь. Кроваво-красный флаг и потрёпанная свастика гордо стоят в углу. На стене за столом — карта Франции, Германии и Польши. Любопытство берёт надо мной верх, и я подхожу к карте, понимая, что это железнодорожная карта с маленькими чёрными квадратиками повсюду.

Лагеря.

Эта операция больше, чем я могла себе представить. Это даже маленькое чудо, что нам с Люсеттой вообще удалось помочь горстке людей. Но видеть истинный масштаб немецкой операции обескураживает. Что значит горстка имён по сравнению с огромными размерами и количеством лагерей, которые существуют на самом деле? Мы с Люсеттой всего лишь играем в шпионов. Мы ничего не делали, кроме как подвергали ещё большей опасности жизни других.

Райнер входит в кабинет, а следом за ним — тот самый доктор, который осматривал меня, когда я сюда только попала. Райнер улыбается мне, в то время как лицо доктора остаётся бесстрастным. Он предлагает мне сесть перед своим столом, и когда я сажусь, доктор присоединяется ко мне. Без колебаний доктор берёт мою ближайшую к нему руку и поворачивает её ладонью вверх на подлокотнике кресла.

— Что происходит? — я вздрагиваю и пытаюсь отстраниться. Хватка доктора слишком сильна, и он удерживает меня на месте. Он бормочет.

Райнер говорит:

— Похоже, когда ты только прибыла, я забыл провести надлежащий допрос о твоём аресте. Доктор Шпигель здесь, чтобы помочь мне. Он мой детектор лжи. В девяти случаях из десяти он попадает в точку.

Должно быть, он читает тревогу на моём лице.

— Не о чем беспокоиться, это просто протокол. Я поставлю заднюю дату для записей. Это не займёт много времени.

И всё же мысль о том, что этот доктор с лицом хорька снова будет ко мне прикасаться, ничуть меня не успокаивает. Может ли доктор определить, если человек просто нервничает? У меня нет причин доверять этим людям. Они построили эти лагеря, чтобы убивать в больших масштабах. Теперь у них есть свои собственные методы выявления лжецов. Кого угодно можно посчитать лжецом просто за то, что он не так посмотрел. А теперь, после того как Райнер заметил французский самолёт над своим лагерем, я — подозреваемая номер один. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Я надеюсь, замедлить свои бешено несущиеся мысли до того, как это вообще начнётся. Указательный и средний пальцы доктора нажимают на сгиб моего запястья, пока он не чувствует пульс, и он кивает Райнеру.

— Сначала задайте ей простые вопросы, чтобы я зафиксировал базовый пульс, — просит доктор.

Райнер кивает и переводит свой ледяной взгляд на меня.

— Ты готова начать?

Он достаёт из стола папку и открывает её. Я вижу свои удостоверения, приколотые к папке, и он раскрывает их вместе с бумагой, которую я не вижу.

— Да.

Чем скорее мы начнём, тем скорее закончим.

— Как тебя зовут?

— Вы знаете моё имя.

Райнер сверлит взглядом, и я вздрагиваю.

— Ответь на вопрос.

— Жюльенна Оклер.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Дата рождения?

— 22 июня 1915 года.

— Где ты родилась?

— В Париже.

Райнер ненадолго останавливается и смотрит на доктора. Доктор делал заметки, поглядывая на часы. Простые вопросы полезны. На них легко отвечать, и они помогают мне сосредоточиться на расслаблении. Возможно, я смогу выйти отсюда живой. Он кивает Райнеру, чтобы тот продолжал.

— Deine Mutter kommt aus Luxembourg. Sprichst du Deutsch? — [ «Твоя мать из Люксембурга. Ты говоришь по-немецки?» (нем.)]

Умно. Вовлечь меня в привычку быстро отвечать, а затем бросить кручёный мяч, чтобы сбить с толку. Теперь, когда у него есть свой детектор лжи, ему нужно убедиться. Но после нескольких месяцев напоминания себе, что я не говорю по-немецки, я не вздрагиваю. Вместо этого я поднимаю бровь и морщу нос в замешательстве.

— Что?

Райнер переводит взгляд на доктора, затем снова на меня. И снова переключается на французский.

— Твоя мать из Люксембурга. Ты говоришь по-немецки?

— О. Нет, совсем нет.

— Из какой она части?

— Бове.

— Она говорит по-немецки?

— Нет.

— Какова твоя связь с Адриеном Лораном?

Тепло заливает моё лицо и шею, пульс учащается. Лицо Райнера остаётся бесстрастным. Он знает это, думаю я. После того как меня уже одёрнули, лучше просто ответить на вопрос. Я стараюсь говорить спокойно и ровно.

— Он мой преподаватель танцев и балетмейстер в нашем театре. Я училась у него много лет.

— Когда вы встретились?

— Когда мои родители зачислили меня в продвинутую балетную программу в 1929 году.

— Как она держится? — спрашивает Райнер доктора по-немецки.

— Она не врёт. Пока.

— Тебе известно о его действиях в подпольной группе сопротивления?

Вопрос совершенно неожиданно застаёт меня врасплох, и моё сердце трепещет в груди. Группа сопротивления? Доктор поднимает взгляд на Райнера.

— …Н-нет.

— Потому что во время рейда в твоём театре мы нашли доказательства того, что люди жили под сценой. У нас есть основания полагать, что он прятал врагов государства под твоей сценой. На той самой сцене, где ты так откровенно выразила своё отвращение к Рейху.

Райнер оставляет тон непринуждённой беседы и переходит на строгий, почти сдерживаемый гнев. Холодок ползёт по моему позвоночнику. Адриен упоминал, что ему нужно выходить на встречи с друзьями — или на свидания, которые я так презирала. Но никогда ничего о группе сопротивления или переправке людей. Я никогда никого не видела под нашей сценой, кроме рабочих сцены. Я понятия не имела, что он был замешан в чём-то более серьёзном, чем наше выступление той ночью. Мой желудок сжимается. Слёзы наворачиваются на глаза. Я пытаюсь выровнять дыхание.

— Ты уверена, что он никогда ничего тебе не говорил? Конечно, что-то должно было быть сказано. Вы жили вместе и работали вместе. Любовники всегда делятся всем, не так ли? — Райнер настаивает, его глаза сужаются, но изгиб губ выдаёт, что он думает, будто бы поймал меня.

Я краснею от одного упоминания о нас как о любовниках.

— Я уверена, герр Вольф. Никогда. Я понятия не имела. Честно. Мы говорили только о театре, нашей хореографии, репетициях и просто… ну… выживании.

Райнер усмехается. Я не обращалась к нему так правильно уже некоторое время.

— И твоё маленькое выступление той ночью. Это была твоя идея или его?

— Его.

Это действительно была его идея, и тогда мы все думали, что это отличная идея. Но если бы я знала, что он работает с группой сопротивления или использует наш театр для укрытия людей, я бы никогда не согласилась.