Моё единственное желание сейчас — чтобы он поскорее ушёл. Обычно его уже нет к тому времени, когда я решаю позавтракать, чтобы избежать его.

— Она скоро приедет, поэтому я ещё не ушёл, — Райнер читает мои мысли, поворачиваясь, чтобы взглянуть на часы.

Я не отвечаю.

Все попытки создать, между нами, пространство провалились — Райнер закрывает разделяющую нас пропасть. Он прижимает мои бёдра к стойке, удерживая меня на месте. Я замираю. Мне хочется наступить ему на ногу, ударить коленом туда, где больнее. Но я помню последствия удара — его руку на моём горле, и я колеблюсь, желая уйти. Моё сердце ноет, точка в грудине снова становится острой, когда он прикасается ко мне.

Райнер медленно гладит мои руки, наклоняясь к моим волосам, вдыхая мой запах.

— Я бы не стал так долго ждать, чтобы возобновить нашу интрижку…

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он сильнее прижимает мою поясницу к стойке. Я морщусь, когда моя плоть оказывается зажатой.

— Скажи мне, Жюльенна… ты всё ещё ненавидишь меня?

Он ухмыляется, уже зная ответ.

— Каждой клеткой своего существа, — шиплю я.

Нет смысла лгать сейчас. Я снова пытаюсь оттолкнуть его. Он только смеётся, берёт мои руки в свои и целует их тыльную сторону. Я пытаюсь вырвать их обратно, и он сжимает мои пальцы крепче. Ненависть течёт по моим венам. Райнер — не мой любовник и не мой друг. Он нацистский ублюдок, который организует страдания и смерти невинных людей.

Райнер наклоняется ближе, его губы изгибаются в усмешке у моего уха.

— Отлично. Рад это слышать. Это только сделает то, как я тебя трахну, ещё приятнее.

— Va chier! [ «Иди в жопу» (фр.)] — кричу я, высвобождая руку, чтобы ударить его по лицу, будь что будет.

Он ловит моё запястье, выкручивая руку за спину, отчего я взвизгиваю.

— Отпусти!

— Такая вульгарная речь для такой утончённой женщины.

Он цокает и качает головой. Я пытаюсь вырвать другую руку, пока он подносит её для очередного поцелуя.

— Я никогда не отпущу, Жюльенна. Ты моя, помнишь? Я не могу отпустить тебя. Не сейчас. Просто прими это, хорошо?

— Я лучше умру, чем снова лягу с тобой, Вольф, — рявкаю я яростно.

Райнер внезапно разворачивает меня и с силой прижимает животом к стойке. Я выдыхаю от удара, кричу, когда он хватает мою бьющуюся свободную руку и прижимает её вместе с другим запястьем одной сильной рукой. Мои ноги в воздухе — я пытаюсь пнуть его назад, но ему всё равно, он прижимается бёдрами к моей заднице. Райнер наклоняется поверх меня, его почти полный вес сдавливает мою грудь о холодный мрамор. Я с трудом ловлю воздух, охваченная паникой. Он спокойно целует меня в висок, пробуя на вкус солёную слезу, сорвавшуюся с уголка моего глаза. Он зарывается носом в мои волосы, пока губы не находят мочку уха. Он тянет её зубами. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже, когда он шепчет:

— Не искушай меня.

Меня тошнит. Мой желудок переворачивается, холодный пот заливает меня. Я застываю, дыхание становится неровным, я задыхаюсь и подскакиваю под сокрушительным весом его и его нападения. Его свободная рука скользит по моему бедру, задирая юбку выше талии. Его пряжка ремня впивается мне в ягодицы. Стыд жжёт моё лицо, когда мои трусики оказываются на виду. Я чувствую, как он твердеет, прижимаясь к моему бедру. Я зажмуриваюсь, чтобы комната перестала кружиться, загоняя желчь обратно в горло. Может быть, если меня вырвет, он отступит. Слёзы катятся по щекам. Как раз в тот момент, когда я чувствую, как его пальцы скользят мне под резинку трусиков, громкий хлопок останавливает его. Хильда. Dieu merci! [ «Слава богу» (фр.)]

Райнер отстраняется, тратя время на то, чтобы поправить одежду и небрежно выйти с кухни, чтобы поприветствовать мать. Так же небрежно, как закончить еду, а не секунды назад собираться изнасиловать свою горничную. Мне нужно время, чтобы успокоиться, я всё ещё лежу на стойке. Моё дыхание едва успокаивается, но комната постепенно возвращается в фокус. Я соскальзываю на ноги и поправляю одежду. Я медленно иду к раковине, боясь, что если буду двигаться слишком быстро, то упаду в обморок. Дрожащая рука открывает кран, и я даю воде течь дольше, чтобы остыла. Я наливаю стакан и двумя руками подношу дрожащий стакан к губам, делая медленный глоток. Мои бицепсы напрягаются, когда страх перерастает в кипящую ярость в крови. Мне хочется разбить стакан о стену и закричать во весь голос. Мне хочется поднять осколок стекла и перерезать Райнеру горло. Мне хочется свернуться в рыдающий клубок и оплакивать потерю той девушки, которой я была, которая никогда не знала этих чувств ярости и боли.

Вместо этого я допиваю стакан воды, пытаясь успокоить снова бешено колотящееся сердце. Посреди всей этой вражды я должна продолжать играть роль. Поверит ли мне Хильда, если я расскажу о том, что только что случилось? Станет ли она защищать своего сына, сына, который спас ей жизнь? Я для неё чужая, как бы хорошо мы ни ладили. Нет. Лучше вернуться к самой трудной роли, которую я когда-либо играла, и продолжать работать с моей настоящей подругой, чтобы спасти наши жизни и выбраться отсюда.

Накинув пальто, я выхожу на улицу и присоединяюсь к Райнеру, массируя запястья, и прикрываю рукава формирующиеся синяки. Райнер достаёт сумки Хильды из багажника. Курт забирает их и относит к порогу, даже не удостоив меня взглядом. Он возвращается к Райнеру, чтобы доложить о поездке. Я подхожу к Хильде поприветствовать, и она улыбается мне. Приятно видеть её добрую улыбку, признаю.

— Поездка прошла безопасно?

Она кивает. Я помогаю ей с сумочкой, которую она пытается перекинуть через плечо поверх слоёв тёплой одежды.

— Здесь всё было в порядке? Как ты справлялась?

«Здесь не было порядка. Твой сын был в секунде от того, чтобы изнасиловать меня на твоей кухне, прежде чем услышал о твоем приезде», — хочется мне сказать. «Твой сын ударил меня и пытался задушить», — хочется признаться. Я борюсь с желанием заплакать, сглатывая, чтобы облегчить напряжение в горле. Вместо этого я решаю рассказать ей, как я готовила, не спалив дом. Но как только я открываю рот, гул и гудение двухмоторного самолёта эхом разносится над нами с неба. За всё время моего пребывания над этой местностью не пролетало ни одного самолёта. Судя по лицам немцев, это не их. Я смотрю в небо, прикрывая глаза от солнца ладонью. Самолёт парит высоко в небе, но солнце выдаёт его, бликуя на крыльях. И тут я вижу это. Неоспоримая красно-бело-синяя кокарда на нижней части крыла, и я сдерживаю вздох. Это французский самолёт. Я не специалист по опознаванию, но я знаю наши символы, когда их вижу. Самолёт исчезает за облаком, и я опускаю взгляд, сдерживая крик. Рыдание. Объявление чего-то обнадёживающего.

Когда я оборачиваюсь, я вижу, как немцы переглядываются с мрачными лицами. Моё возбуждение гаснет. Если нас заметили, значит… мы раскрыты.

Мы с Хильдой возобновляем общение с того места, где остановились. Она рассказывает мне о своей сестре в Берлине. Зная, что её визит был связан с неблагоприятными обстоятельствами, я не задаю слишком много вопросов. Хильда также озлоблена тем, что Райнер не появился на похоронах своего кузена. Она напоминает ему об этом ежедневно. Райнер отмахивается от неё с теми же отговорками — что он не может присутствовать на каждых похоронах каждого, кто погиб в бою. Но Хильда не покупается на это.

Я сразу иду открывать дверь на стук — вдруг это Люсетта. Мне нужно быстро сказать ей, что Хильда здесь, и любые наши разговоры должны снова касаться только еды. Когда я открываю дверь, на пороге стоит Курт.

— О, здравствуйте. — Я быстро исправляю выражение лица, когда Курт поднимает бровь.

— Коменданту Вольфу нужно видеть вас в его кабинете. Идёмте.

Его тон груб. Он даже не пытается говорить по-французски.

— Хильда? — зову я.

Хильда высовывает голову из туалетной комнаты.

— Иди. Райнер сказал мне, что ты сегодня будешь в его кабинете.