— Я слышал, вы устроили чертовски хорошую потасовку по дороге сюда.

Я сохраняю самообладание, хотя в груди слегка сжимается — я вспоминаю панику того дня.

— Возможно, маленький воробушек не так уж и застенчив, каким хочет казаться. — Он ухмыляется, оборачиваясь к Хильде. — Что ж, научите её всему, что знаете. Я буду наверху, пока вы не будете готовы.

Хильда кивает, смотрит на меня и жестом велит следовать за ней на кухню — готовить ужин.

— Месье Вольф сегодня в хорошем настроении.

Я вежливо улыбаюсь, не зная, как ответить. Хильда берёт несколько картофелин, выкладывает их на рабочий стол и даёт мне нож и разделочную доску.

— Очистите и нарежьте их.

В детстве меня никогда не готовили к домашнему хозяйству. Хильде это очень быстро станет очевидно. Я проводила так много времени за танцами, что у меня не было времени ничему другому научиться. Да, я умею шить, ухаживать за пуантами и чинить потрёпанную одежду, но готовка всегда была делом моей маман. А потом — обязанностью Адриена, поскольку я сидела на диете под его надзором.

Хильда смотрит на меня недоверчиво, читая моё растерянное выражение лица.

— Жюльенна, вам многому предстоит научиться, если вы собираетесь здесь выжить.

Интересный выбор слов — «выжить».

Она берёт нож и картофелину и начинает показывать, как держать нож и куда положить большой палец на картофелину, пока лезвие скользит по кожице. К её облегчению, я быстро схватываю и принимаюсь чистить остальные картофелины. Подсмотрев, как она держит нож для лука, я режу картошку на куски, как было велено, и бросаю в миску с маслом и травами. Я следую за Хильдой, очень серьёзно впитывая её инструкции, — если умение готовить означает разницу между жизнью здесь или там, внизу.

Это немецкая еда: сосиски, картофель, капуста и лук. Хильда подходит к закутку для завтрака и тянет за тонкую верёвку. Я слышу слабый звон колокольчика сверху.

— Иногда он допоздна засиживается за работой, так что я звоню в этот колокольчик, чтобы дать ему знать, что всё готово.

Она возвращается к столу, нарезает несколько кусков из большой буханки заквасочного хлеба и тонким слоем намазывает масло. Хильда показывает мне, как сервировать стол. Я отношу блюда с едой к столу и ставлю в центр. Надо мной эхом разносятся уверенные шаги Райнера — его легко отследить. Он выходит из кабинета, дверь запирается с щелчком, и теперь лестница выдаёт его. Райнер заходит в столовую в ту же секунду, как мы заканчиваем накрывать на стол — как по часам. Теперь он одет удобно: брюки на подтяжках и шерстяная нижняя рубашка с длинным рукавом. Его мускулистая фигура отчётливо видна сквозь рубашку, и очертания грудных мышц и бицепсов заставляют мой взгляд задерживаться слишком долго.

Наблюдая за Хильдой в её стихии, я вижу, что она движется в идеальном ритме. С того момента, как мы начали готовить, когда Вольф удалился наверх, и до того, как еда попадает на стол. У неё невероятная точность, которой я восхищаюсь и понимаю, что легко смогу научиться. Новая хореография. Как только я выучу её движения, я уверена, что преуспею на своей новой сцене.

Райнер отодвигает стул Хильды, предлагая ей сесть. Она садится, благодарит и начинает накладывать себе еду. Я касаюсь спинки своего стула, но рука Райнера накрывает мою сверху. Я замираю от внезапного прикосновения. Он приближается ко мне, вежливо улыбаясь, и отодвигает мой стул таким же жестом.

— Леди вперед, мадемуазель, — любезно говорит он.

Я нерешительно сажусь, хотя часть меня хочет назло взять другой стул и сесть на него. Лучше оставаться вежливой.

— Спасибо, — шепчу я, слегка охрипнув.

Хильда ахает и поворачивается ко мне.

— Wasser [ «Вода» (нем.)], дорогая. Не могли бы вы наполнить кувшин и принести на стол?

— Ах, да, конечно.

Я собираюсь встать, но Райнер поднимает руку, жестом приказывая мне оставаться на месте.

— Пожалуйста, не двигайтесь. Я всё равно ещё стою, — говорит он и сам идёт за кувшином.

Когда Райнер начинает накладывать себе еду, Хильда подталкивает меня — мол, наполните бокалы. Я делаю, как она сказала, наливая воду, не поднимая бокал со стола.

Губы Хильды сжимаются в нитку. Райнер разворачивает газету, засунутую под мышку, и начинает читать, пока ест. Она наклоняется ко мне и шепчет:

— В следующий раз поднимайте бокал, подальше от гостей. Не хотите же вы пролить на них.

— Хорошо, простите, — говорю я, извиняясь за то, что неправильно налила воду.

— Ничего страшного. Вы явно раньше не подавали на стол. И не готовили…

Впервые её лицо искажается осуждением. Она бросает взгляд на Райнера, который слишком поглощён газетой, чтобы вмешиваться, а затем снова на меня. Она шепчет:

— Насколько хорошо вы вообще знаете домашнюю работу?

— Я жила в танцевальной школе с четырнадцати лет. Не было войны, и тогда я готовилась к сцене, а не к дому. Так что не особо много, — Адриен обещал, что я пальцем не шевельну, когда моя карьера взлетит. Если бы не война, я могла бы каждый вечер ужинать парижской кухней и иметь собственную экономку, которая занималась бы всем остальным.

— Schade, [ «Жаль» (нем.)] — шепчет Хильда разочарованно. Возвращаясь к французскому: — Что ж, тогда нам многому предстоит научиться. Не так ли, дорогая?

Она похлопывает меня по руке, прежде чем сосредоточиться на ужине.

Я смотрю на них обоих и внезапно понимаю, что мне буквально нужно преломить хлеб с моим врагом. Райнер поднимает голову от газеты. Они оба такие же весёлые, как старые друзья, ведущие лёгкую беседу. Я — посторонняя. Стыд ползёт по затылку. Возможно, мне было бы спокойнее есть в одиночестве. Но когда я отодвигаю стул назад, Хильда замечает, что я так и не откусила ни кусочка.

— Дорогая моя, вы, должно быть, голодная. Пожалуйста, ешьте, — убеждает она. Я открываю рот, чтобы вежливо отговориться тем, что поем позже, но Хильда уже начинает накладывать мне на тарелку.

Я была уверена, что желудок воспротивится жирным сосискам. Напротив, кажется, моему организму нужно было больше калорий, чем я думала. Я приятно удивлена, что ужин не вызвал у меня тошноты. Когда я закончила свою единственную порцию (а Райнер взял вторую), Хильда ведёт меня по кухне, чтобы прибраться. Мы отмываем плиту и столешницу. Я помогаю ей вытирать ножи, которые мы использовали, и убираю их обратно в подставку. Она наполняет чайник, ставит его на конфорку и зажигает огонь. Хильда открывает кладовую и достаёт роскошный пирог под стеклянным колпаком. Увидев этот роскошный пирог, я радуюсь, что оставила ужин лёгким. У меня текут слюнки при одном взгляде. Он покрыт слоем золотистого жареного миндаля. Отсутствующий кусок открывает пористую внутренность со слоем заварного крема в центре.

— Bienenstich Kuchen, [ «Пирог Пчелиный укус» (нем.)] мой любимый, — объявляет Хильда.

Пирог «Пчелиный укус». Адриен иногда позволял нам побаловать себя, чтобы мы не срывались с диеты. Торты и пирожные — моя слабость. Хильда нарезает три куска и раскладывает по тарелкам. Она передаёт мне два куска, а свой несёт к столу. Она убирает пустую тарелку Райнера одной рукой и одновременно пододвигает ему кусок пирога другой. Не могу представить, куда мужчина его телосложения вмещает эту вкуснятину — он такой подтянутый. Я ставлю два куска и поворачиваюсь, чтобы продолжить помогать. Но Хильда уже опередила меня: в одной руке у неё три кружки, пальцы обхватывают каждую ручку. Они тихо звенят, когда она возвращается к нам, а в другой руке у неё дымящийся чайник. Он свистел, или она просто так точно рассчитала время?

— Tee? [ «Чай?» (нем.)] — спрашивает Хильда, глядя на Райнера и меня.

— Danke, [ «Спасибо» (нем.)] — отвечает Райнер.

Я тоже киваю. Запомнив, где что лежит, я быстро приношу чайные пакетики к столу. Она разливает кипяток по чашкам. Мы выбираем по пакетику и опускаем в кипяток. Райнер и Хильда обмениваются новостями, а я занимаюсь своим делом и наконец откусываю первый кусок пирога. Я напоминаю себе есть медленно, что и к лучшему — так я могу насладиться каждым декадентским, насыщенным кусочком. Хильда улыбается, глядя на моё выражение лица.