Нас всех побросали в кузов грузовика — разбитых и поверженных. Мы с девушками прижимались друг к другу в поисках утешения, кто-то плакал, кто-то кипел от ярости. У танцовщиков, которые сражались за нас, были разбиты носы, опухшие глаза и рваная одежда. Но Адриена нигде не было видно.

Пронзительные звонки будильника вырывают меня из сна.

Всё случилось так быстро. Хуже всего то, что я до сих пор не знаю, что случилось с Адриеном. Он так и не оказался в Дранси вместе с нами. Его забрали в другую тюрьму? Он мёртв?

Меня передёргивает от одной мысли. Сейчас слишком рано начинать плакать. Я просто надеюсь, что, где бы он ни был, он узнает, где я, и попытается помочь мне. Помочь нам. Я нажимаю на кнопку будильника и смотрю на часы. Полпятого утра. Я решаю встать пораньше, чтобы успеть проснуться и размяться перед полным днём работы. Мой папа был военнопленным во время Великой войны. Он говорил мне, что лучшее, что он делал в заточении, — это ежедневно занимался физкультурой. Это было полезно для него морально и поддерживало силы. Я решаю, что это будет полезно и для меня. Если я хочу выбраться отсюда живой, лучше оставаться в форме и с острой головой.

Я включаю лампу и потягиваюсь, подняв руки высоко над головой, со вздохом облегчения, когда мои кости и мышцы просыпаются вместе с мозгом. Усталость от вчерашней дозы наркотиков наконец прошла, хотя мои нервы всё ещё на пределе от тревоги. Наверное, этого и следует ожидать от заключённой, какой бы удобной ни была тюремная камера. Когда я вылезаю из кровати и начинаю разминаться, я морщусь от того, как затекли бёдра. Прошла уже, наверное, неделя с момента облавы, как я нормально занималась. Дни, проведённые в углу товарного вагона, голодная и обезвоженная, тоже не помогают. Я чувствую, как желудок скручивает от недавних воспоминаний. Если я собираюсь здесь выжить, мне нужно быть храброй. Вместо того чтобы последовать за мрачным воспоминанием обратно под одеяло, я продолжаю. Я поднимаю руки над головой и потягиваюсь за запястья и предплечья. Я вращаю головой, меняя направление, делая круги от больших к маленьким, а потом от маленьких к большим, пока напряжение в шее не спадает. Я несу стул от двери к комоду и ставлю перед ним. Это не балетный станок, но спинка стула достаточно высокая, чтобы положить на неё щиколотки и вытянуть ноги. Я заворачиваю ночную рубашку выше бёдер и завязываю её грубым узлом, чтобы освободить ноги. Я продавливаю напряжение в мышцах, стараясь не перегружать их и не делать больно. Тридцать минут спустя я заканчиваю на полу упражнениями «бабочка» и опускаю голову между ступнями. Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, прежде чем решить, что наконец пришло время встретить новый день. Я поднимаюсь с пола, отчаянно желая, чтобы мои пуанты были при мне. Я могла бы хотя бы сохранять гибкость пальцев ног и практиковаться в подъёме на полупальцы, балансируя так высоко, насколько позволяют пальцы. Когда я снова чувствую уверенность в пальцах, я делаю арабеск, держась за спинку стула и поднимая левую ногу высоко назад, затем меняю на правую. Эти движения вызывают у меня слёзы на глазах — передо мной мгновенно проносятся воспоминания о моей студии, театре и доме. Я чувствую запах натёртых паркетных полов, запах других танцовщиц, запах Адриена и ароматных горшков с лавандой за окнами студии, который проникал внутрь в более тёплые дни. Я позволяю себе быстро сделать пируэт перед окончанием упражнений.

Я смотрю на часы. 5:15 утра. Я слышу, как внизу звонит будильник Хильды и как она тихо возится, готовясь к новому дню. Шаркающие звуки кажутся нерешительными, трудными. Молю Бога, чтобы я в её возрасте оставалась такой же подвижной, а не позволила времени взять надо мной верх. Где-то щёлкает дверь, и более тяжёлые шаги проходят мимо моей двери без единого слова, прежде чем направиться вниз. Я со вздохом облегчения выдыхаю — он не постучал в мою дверь. Я не помню, чтобы слышала будильник из его спальни. Я слышу, как дверь фойе открывается, а затем с глухим стуком закрывается. Думаю, из комнаты можно выходить. Я тянусь к двери, прежде чем понимаю, что моя ночная рубашка всё ещё завязана узлом на поясе. Я закатываю глаза на себя и расправляю её обратно до голеней, разглаживая морщины. Я накидываю домашний халат, который Хильда любезно одолжила мне, но остаюсь босиком, чтобы не привлекать её внимания. Я поднимаюсь на цыпочках и крадучись иду по коридору к комнате Райнера. В его комнате довольно тепло, и я завидую его камину. Я замечаю его аккуратно застеленную кровать и понимаю, что у меня нет реального оправдания здесь находиться, если меня поймают. Но любопытство берёт своё, и я продолжаю красться по его комнате, стараясь ничего не нарушить. Мне интересно, что за окном, поэтому я подхожу к высокой штофной блэкаут-шторе и осторожно отодвигаю её в сторону, чтобы выглянуть в окно. За деревьями над кронами поднимаются заснеженные горные вершины. Они выглядят огромными, даже находясь далеко. Могу только представить, насколько они велики вблизи. На улице едва рассветает. Я замечаю дорожку, по которой меня провёл шофёр, и другую отдельную дорожку слева, которая пересекается с территорией. Позволят ли мне исследовать эту другую дорожку? Хруст снега и гравия привлекает моё внимание, и я смотрю вниз — и вижу Райнера. На нём снова его шерстяная рубашка и простые брюки, он выполняет серию гимнастических упражнений: прыжки с разведением рук и ног, отжимания, планки, скручивания на пресс и растяжки. Каждый горячий выдох окутывает облачком прохладный воздух перед ним. Он наклоняется, чтобы ещё несколько раз коснуться пальцев ног, а затем срывается с места и бодрой трусцой бежит по подъездной дорожке. Иней и конденсат на оконных стёклах обещают холодное утро. В Париже всегда было холодно, но он находится не так высоко над уровнем моря. Внезапно я понимаю, что задержалась в комнате Райнера слишком надолго. Хильда, должно быть, гадает, где я — особенно в мой первый день официальных обязанностей. Я выскальзываю из его комнаты и тихо закрываю дверь. Я быстро на цыпочках возвращаюсь в свою комнату и закрываю дверь.

Переодевшись из ночной рубашки в свежее бельё и одежду, я на мгновение замираю. Приятное ощущение мягкой, свежей ткани под кончиками пальцев напоминает мне, чтобы я никогда больше не принимала их как должное. Я вешаю ночную рубашку в шкаф. Там же я замечаю, что Хильда оставила записку, приколотую к чёрному платью с полосатым передником: платье только для особых случаев. Я выбираю тёмно-синее платье с кружевом по краям воротника и манжетам. Поверх него я повязываю простой белый передник. «От кутюр», — усмехаюсь я про себя. Одевшись, я привожу в порядок волосы и укладываю их в аккуратный низкий пучок на затылке, закрепляя невидимками. Рядом стоит ролик с духами, поэтому я позволяю себе нанести по капельке на запястья и немного за уши. Я благодарна Хильде за то, что она укомплектовала туалетный столик для меня.

Я встречаю Хильду внизу, на кухне. Она улыбается. Запах горячего кофе заставляет мой рот наполниться слюной. Я решаю сначала налить себе стакан свежей воды — для пересохшего горла. Пока я пью, это ещё одно напоминание о том, что я никогда больше не буду принимать как должность.

— Guten Morgen, Жюльен… — Хильда осекается и виновато улыбается. — Моя ошибка. Bonjour.

— Bonjour, — отвечаю я с улыбкой. Возможно, Хильда сделает это положение более сносным. Даже если это просто светские беседы за едой и общие дела по дому. Я наблюдаю, как она двигается по кухне, готовя завтрак.

— Что ж, возможно, мне придётся попробовать, дорогая. Покажете мне?

Мне не нужно показывать ей, как мазать хлеб маслом и ветчиной. Но добрые усилия Хильды успокоить меня помогают ослабить растущий узел в желудке. Я соглашаюсь и откусываю ещё кусочек бутерброда. Съев ещё немного, я чувствую себя немного лучше. Я тянусь к кофе и делаю глоток, всё ещё восхищаясь вкусом. Я до сих пор не могу понять, как, чёрт возьми, у них есть доступ к настоящему кофе, а не к варёным жёлудям и цикорию.