Пытается ли он откреститься от того дерьма, в которое она вляпалась, или просто хочет дистанцироваться от себя прежнего, из той прошлой жизни, где они были знакомы?

В голову закралась еще более мрачная мысль. А что, если он не врет, и действительно её не знает? Что, если Эв с самого начала просто выдумала их знакомство, когда распиналась передо мной о том, какой Джейк ужасный человек? Черт, да она может быть просто психически нездорова — сплела у себя в голове паутину лжи и искренне верит, что это правда.

Эта мысль выбивала из колеи, но, в конце концов, это уже не имело значения. Поймали её на лжи или она скрывает что-то другое, одно для меня было предельно ясно — я не могу позволить ей умереть. Она мне не нравилась, но то, как глубоко она засела у меня под кожей, заставляло меня хотеть её защитить. Яростно. Любой ценой.

Я сжал челюсть и уставился прямо перед собой на алтарь, обдумывая ситуацию. Сам по себе я не обладал властью, чтобы потребовать исключения Эв из Охоты. Слишком многие стояли у меня на пути. Слишком много влиятельных рук дергали за ниточки.

А значит, у меня оставался только один вариант.

Как только начнется Игра, я должен буду выследить Эв быстрее, чем её найдет кто-то другой. Прятать её и держать в безопасности до тех пор, пока она не останется последней выжившей.

И тогда я смогу забрать её себе.

Эверли

Потоки воды лились на меня из душа — обжигающе горячие. Я с удовольствием принимала этот покалывающий кожу жар, словно он мог выжечь всю накопившуюся за день усталость от лекций, шедших одна за другой, учебных групп и бесконечного написания заданий. А еще было бы неплохо, если бы он мог смыть с меня всю ту грязь, через которую мне пришлось пройти в последнее время.

Джейк. Его имя снова скользнуло в мои мысли.

Я до сих пор не могла поверить, что ему удалось выйти сухим из воды после всего, что он со мной сотворил, не получив даже малейшего щелчка по носу. После всего, что он сделал, и всего, что пытался сделать, он преспокойно жил своей жизнью, не зная никаких забот.

От этой мысли мои руки сжались в кулаки под струями воды, а дыхание участилось.

Но как бы сильно я ни злилась на Джейка, Ретт тоже не выходил у меня из головы. Вокруг его образа роился совершенно иной вид разочарования и досады. Эта сводящая с ума ухмылка, его невыносимая дерзость, то, как он умудрялся в одно мгновение быть самым большим мудаком на свете, а в следующее — проявлять неожиданную щедрость и заботу…

Осмелюсь ли я сказать… что он бывал даже немного милым?

— Нет, не осмелюсь, — вслух ответила я сама себе, и мой голос гулко разнесся по окутанной паром душевой кабине. В Ретте Синклере не было абсолютно ничего милого.

И всё же я не знала, что о нем думать, и меня дико бесило, что он занимает так много места в моих мыслях.

Выключив душ, я вышла наружу и схватила полотенце, чтобы промокнуть мокрые волосы. Вытирать тело я не стала. Как по мне, не было ничего лучше, чем сразу после душа скользнуть в один из местных махровых халатов. Они были невероятно мягкими и уютными, и каждый день на крючке за дверью висел свежий — спасибо ежедневной уборке номеров.

Я вышла из ванной, увлекая за собой шлейф пара, и внезапно замерла на полушаге.

Посреди комнаты стоял Ретт.

Я даже не успела осознать то, что вижу, как из моего горла вырвался испуганный вскрик. Руки сработали чисто на инстинктах — я резко прижала полотенце к груди.

— Ч-что ты, блядь, здесь делаешь? — сумела наконец выдавить я, и мой голос сорвался на пронзительный писк от шока.

Ретт даже не вздрогнул. И не отвернулся. Он просто стоял, и его взгляд был ровным, пронзительным и абсолютно невозмутимым — будто это я вломилась на его территорию.

В эту унизительную секунду я не могла понять, от чего так пылает мое лицо: от горячего пара или от того, как его глаза мазнули по мне сверху вниз, а затем снова вернулись к лицу, бесцеремонно изучая мое тело.

— Я хотел тебя увидеть, — наконец произнес он, делая шаг ближе.

— Ну, теперь ты меня точно увидел, — пробормотала я, неуклюже извиваясь и пытаясь обмотать вокруг себя полотенце так, чтобы ничего ему не продемонстрировать.

Хотя я прекрасно понимала, что уже поздно — он стопудово разглядел меня во всей красе, стоило мне сделать шаг из ванной.

Он снял чистый халат с крючка на двери и протянул его мне. Я буквально вырвала ткань у него из рук, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Послушай, — начала я, запахивая мягкую ткань и туго затягивая пояс на талии. — Это было очень щедро с твоей стороны — предоставить мне этот номер. Но если ты собираешься заявляться сюда без спроса когда тебе вздумается, то, думаю, мне лучше съехать. На такие условия я не соглашалась.

Ретт сделал шаг назад, преграждая путь к двери.

— Ты никуда не пойдешь, — произнес он низким голосом.

— Всё нормально. Правда. Я перекантуюсь на полу у Тессы, пока мою новую комнату в общаге наконец не при…

Он шагнул вперед и перехватил мою руку, обрывая на полуслове.

— Я сказал, ты никуда не пойдешь, — прорычал он. — Там, снаружи, для тебя небезопасно. Особенно, блядь, посреди ночи.

У меня перехватило дыхание, когда я взглянула на него. Его челюсть была упрямо сжата, а в глазах бушевала буря сильного волнения.

— А здесь мне безопасно? — спросила я, вскинув бровь.

— Да. — Его пальцы слегка сжали мою руку. — У тебя есть загранпаспорт?

— Эм… нет. А что?

— Забудь, — пробормотал он. — Всё равно бы не сработало.

— О чем ты вообще, блядь, говоришь? — я прищурилась.

Он ответил не сразу. Просто стоял, и его грудь мерно поднималась и опускалась — ровное дыхание, которое шло вразрез с исходившим от него диким напряжением.

— Ты не мог бы меня отпустить? — спросила я, пытаясь высвободить руку.

Ладонь Ретта осталась ровно там же, где и была: его крупные пальцы по-прежнему сжимали мое предплечье. На долю секунды его взгляд упал на пол, и я заметила, как дернулся его кадык, когда он тяжело сглотнул.

Пока он стоял здесь, сжимая мою руку с этой гремучей смесью досады и пугающей интенсивности, в моей памяти внезапно вспыхнул тот день, когда он ворвался в мою прошлую комнату.

Перед глазами стоял его образ в той маске черепа, окруженный леденящей аурой власти, словно жнец, вершащий мою судьбу. В тот момент это до смерти напугало меня, но теперь?

Теперь это воспоминание засело во мне так, что в груди разлился обжигающий жар. В тот день он выглядел таким зловещим, таким безжалостным… и я ненавидела себя за то, что какая-то извращенная часть меня больше не испытывала к этому воспоминанию прежней неприязни.

А еще в голове до сих пор горели его слова на вечеринке у костра — о том, как он будет преследовать меня по всему лесу, тлея, словно угольки той ночи.

То, как он это сказал — полушутя, полуугрожающе, — должно было вызвать у меня дрожь ужаса. Вместо этого родилось совсем другое чувство. То, от чего сердце забилось чаще совершенно не по тем причинам, по каким следовало.

— Ретт, — вымолвила я, и мой голос едва поднялся выше шепота. — Зачем ты здесь?

— Я просто хотел проверить, как ты, — произнес он. Слова прозвучали глухо и хрипло, будто их выставили из него против воли. И стоило ему договорить, как он наконец убрал руку с моего предплечья.

Кожу сразу обожгло пустотой — мне вдруг отчаянно захотелось снова почувствовать его прикосновение, но, разумеется, я бы ни за что в этом не призналась. Только не ему.

— И это всё? — спросила я. — Ты притащился сюда в полночь только ради того, чтобы проверить, как я?

Он нахмурился:

— Этого мало для причины?

— Не тогда, когда ты заявляешься без спроса, пока я стою тут голая, — запальчиво бросила я.

Ретт резко выдохнул, запустив пятерню в волосы.

— Я тут думал… Может, мне стоит…

Он осекся, и его челюсть сжалась так, словно он уже пожалел, что вообще открыл рот.