Его взгляд медленно поднимается к моему, и я не могу удержаться от того, чтобы не искать в нем и следа тоски.

Он выдерживает мой взгляд секунды, которые кажутся минутами, и в моей груди начинает расцветать надежда. Боже, как больно знать, что когда-то он желал меня вопреки всякому смыслу и логике. Он ласкал меня, пока мои запястья были пристегнуты наручниками к изголовью кровати, прямо под крестом, олицетворяющим Отцов Кузницы. Он доставлял мне удовольствие с животной страстью, пачкая мое тело кровью со своих рук, а я упивалась этим, как порочный маленький суккуб.

Но я не знаю, значу ли я для него хоть что-то теперь. Может, он полностью перегорел, и теперь все это лишь вопрос власти и наказания.

Я вскидываю подбородок, сжимая кулаки. Что бы ни случилось, я не могу показать ему, как сильно он до сих пор на меня влияет.

— В зависимости от того, что мы вытянем из твоей матери, он станет нашей следующей остановкой, — заверяет он меня так, будто у него уже все распланировано.

Словно он уже на три хода впереди всех остальных — так, как это было с самого начала и до того момента, когда он загнал Бобби в ловушку.

Вот уж ирония. Свой первый глоток свободы за последние недели я получаю по пути к матери, в пятизвездочный отель, где она отсиживается с тех пор, как Прист спас ее от громил Бобби.

Это место — райский курорт с бассейнами разных размеров, извивающимися между колонн, барами, ресторанами и сценами, где проходят всевозможные представления. Снаружи, может, и середина осени, но здесь — гребаные Гавайи.

Мы находим маму в баре у бассейна; с бокалом игристого в руке она наблюдает за двумя танцорами в кожаных штанах, развлекающими дам. Я глубоко вздыхаю, цепляясь за свое дзен-состояние. Это будет нелегко.

Прист взмахивает рукой, и мгновение спустя сотрудники отеля направляются к маме, встают по бокам и что-то шепчут ей на ухо. Пока они говорят, ее глаза находят нас, и я инстинктивно выпрямляюсь.

В последний раз я видела ее на экране, когда она, пошатываясь, уходила со склада, где ее держали люди Бобби. Сейчас она выглядит так, будто этого никогда не было.

— Травматичное событие, ага, как же, — шиплю я сквозь зубы.

Прист откашливается, словно отчитывая меня за мой язык.

— Я имею в виду, посмотри на нее, — объясняю я. — Наслаждается жизнью, пуская слюни на парней вдвое моложе нее, после того как десятилетиями твердила зрелым мужчинам, что предпочитает их, потому что они такие мудрые и интересные. — Если бы вы поискали в словаре «охотницу за наживой», фотография моей матери красовалась бы прямо рядом с этим определением.

Она хватает новый бокал игристого с подноса официанта и поднимается со стула у бассейна. Она выходит из воды, и персонал накидывает халат ей на плечи, подставляя тапочки. Она обувается и направляется к нам, на удивление твердо для такого времени суток.

В то время как большинство моих подруг, включая Белль, — вылитые матери, у нас с мамой мало общего. Конечно, сразу видно, что мы родственницы, но она сделала кучу пластических операций, и из-за накачанных губ ее первоначальные черты почти не узнать. Она красива той вычурной красотой для «Инстаграма», выглядит как минимум на десять лет моложе своего возраста и смотрит на Приста так, что у меня шерсть на загривке встает дыбом.

Я вполне понимаю, какой эффект он производит, но все же. То, как она сосредотачивает на нем свое внимание, выглядит откровенно похотливо и окончательно доказывает, что наши отношения матери и дочери не подлежат восстановлению.

— Хейли, мистер Уорд, — приветствует она. — Какой сюрприз. Чему обязана удовольствием?

— Откуда она знает твое имя? — моя первая, пускай и бесцветная, реакция.

Мама останавливается перед нами, встречаясь со мной взглядом.

— Он заботился обо мне, разумеется, — отвечает она за него. — Кто, по-твоему, поселил меня в этот чудесный отель?

— Заботился о тебе, — повторяю я. — А я-то думала, что Старший брат будет слишком занят для такого. — Я поворачиваюсь к нему, но выражение его лица нечитаемо.

— Пойдемте поговорим в приватной обстановке, — монотонно произносит он.

— Мы всегда можем подняться в мой люкс, — отвечает она, косясь на него. — Горничные уже были там утром, нам никто не помешает.

Он кивает, и она широко улыбается, словно это победа.

Я не могу не заметить, что она гораздо больше сосредоточена на нем, чем на мне. То есть, конечно, этот мужчина — магнит для внимания, заставляющий оборачиваться всех, мимо кого мы проходим по террасам, вестибюлям и коридорам, но все же я ее дочь, и она не видела меня толком несколько лет.

Еще одно доказательство того, что моя мать — патологическая нарциссистка. Я всегда это подозревала, так что это не бьет так уж сильно, но бесит просто запредельно. То, что она зациклена на Присте, полностью игнорируя меня, ничуть не улучшает ситуацию.

Это один из тех редких случаев, когда Прист не в форме, и это сущая пытка — не пялиться на него в этой белой рубашке, облегающей его массивное, покрытое татуировками тело. Ни один из его шрамов не виден, что странным образом успокаивает, ведь это значит, что я по-прежнему единственная женщина, посвященная в эту сторону его жизни.

Он не просто выглядит стильно. Он выглядит опасным. У него лицо модели, тело бога и резкое золото в глазах, способное внушить страх матерому убийце. Но самое притягательное в нем — это качество за пределами внешности. То самое, что разглядел Орден, когда вербовал его, и что заставляет мою мать вести себя как глупая девчонка. Некое неуловимое, неоспоримое «нечто».

Она предлагает ему сесть рядом с ней за круглый стол на ее частной террасе. Отсюда открывается вид на ухоженные сады комплекса вплоть до поля для гольфа. Официант с белой льняной салфеткой на предплечье подает нам напитки. Я сажусь рядом с Пристом, не дожидаясь приглашения, настраиваясь на тяжелый разговор с матерью, когда замечаю мужчину, пересекающего лужайку между террасой мамы и террасой соседнего люкса. Эта сторона отеля построена в форме широкого полумесяца; у каждого люкса свой садик и приличное расстояние между ними, но приватности на удивление мало, что на руку маминому эксгибиционизму. Скорее всего, именно так этот человек нас и увидел. Что касается Ирмы, она, похоже, его знает. В нем есть что-то жуткое, даже отталкивающее.

Чем ближе он подходит, тем яснее становится причина этой жути. У мужчины нет ресниц, нет волос на голове, кожа странно бледная, а темные глаза смотрят не мигая. Он выглядит как психопат по любым меркам, но к психопатам мне не привыкать. Я натерпелась от них достаточно с тех пор, как создала «Hentai Hellcat», но никогда еще не видела их одетыми как гребаные средневековые аббаты. На нем черная сутана в ватиканском стиле, а его римский воротничок — глубокого пурпурного цвета.

— Отец, — приветствует его Прист.

— Старший брат, — произносит мужчина, его лишенный волос лоб хмурится в суровом выражении. Держа руки в рукавах друг друга, он останавливается у стула и смотрит на него с безмолвным требованием, чтобы кто-то — вероятно, Прист — отодвинул его для него.

Но Прист не спешит, что я расцениваю как тихое неповиновение, позволяя молодому официанту выполнить эту обязанность. Когда отец наконец садится, мама неловко ерзает. По какой-то загадочной причине она, может, и привыкла к его присутствию, но оно ей явно не по душе.

Отвернувшись вполоборота от старшего мужчины, она закидывает ногу на ногу, позволяя халату соскользнуть с бедра так, чтобы это видел только Прист. Мои челюсти сжимаются. Ирма, может, и переборщила с пластикой на лице, перекачав щеки и губы так, что даже говорить ей трудно, но за своим телом она всегда следила безупречно. Многие мужчины предпочли бы ее мне, и я знаю, что это приводит ее в восторг.

Я просто надеюсь, что Прист не из их числа. В конце концов, я была первой женщиной, которая заставила его жаждать секса, хотя многие до Ирмы пытались это сделать. Конечно, у него и раньше были женщины, но всегда ради миссии и никогда из-за потери контроля.