— Прист, подожди, я не думаю...

Я бью ее по заднице, продолжая оставаться внутри.

— Ты сама об этом просила, — рычу я. — Ты хотела, чтобы я сделал твою задницу свалкой для моей кончи.

Она напрягается, пытаясь это вынести, но я толкаюсь вперед, и инстинкт побега берет верх.

Я использую это как рычаг.

Она тянется вперед, впиваясь ногтями в землю, пытаясь отползти; ее пальцы погружаются в грязь, словно молочные грабли. Я позволяю ей растянуться на земле в отчаянной попытке уползти, но держу член в ее дырочке, заставляя ее чувствовать меня глубоко внутри.

Я хватаю ее за спутанные волосы.

— Кричи для меня, порочная маленькая шлюха, — жестоко приказываю я, просовывая вторую руку между ней и землей и лаская ее внутри пальцами, в то время как другой рукой тяну ее голову назад за волосы.

Это вызывает у нее такой сокрушительный оргазм, что одной его силы хватило бы, чтобы открыть врата ада лично для меня. Она испускает долгий крик, разносящийся по лесу, крик, заявляющий, что страх и удовольствие достигли нечеловеческих высот. Мой член пульсирует в ее заднице, яйца ноют от нестерпимой нужды в разрядке. Она хотела, чтобы я использовал ее, но я хочу большего.

Поэтому я выхожу в последний момент, выпуская ее волосы и хватаясь за свой ствол. Я дрожу и хриплю как зверь, когда струи спермы ложатся на ее задницу, покрывая молочную кожу и пачкая клетчатую юбку. Секунды растягиваются в минуты ноющей радости; сама разрядка и это зрелище вызывают у меня головокружение, как от самого крепкого наркотика. Это так чертовски сбивает с толку, что я даже не узнаю эти первобытные мужские звуки, принимая их за свои собственные, — будто животное в объятиях смертельного экстаза.

Я даже не знаю, сколько прошло времени, когда моя голова наконец проясняется, и я все еще думаю — что, черт возьми, сейчас произошло?

Эта женщина сама по себе — опыт, сокрушающий основы, и причина, по которой я пообещал, что она никогда не будет свободна от меня, вспыхивает в моей голове ясно как день. Это потому, что я сам никогда не смогу освободиться от ее влияния на меня.

Я упиваюсь зрелищем Хейли, лежащей на земле; она тяжело дышит, слишком разбитая, чтобы даже попытаться встать. Медленно я поднимаюсь на ноги, мой член все еще снаружи, слишком толстый и покрытый шрамами для девушки, растянувшейся у моих ног. Я смотрю на нее: одно колено подтянуто, гольфы и волосы испачканы в грязи, кожа и одежда залиты спермой.

Достав телефон, я фотографирую ее — использованную и грязную на опушке леса. В ночи вспыхивает камера. Затем я делаю еще несколько снимков с разных ракурсов, чтобы ей было под что кончать, когда меня не будет рядом.

Не будет рядом.

Не с ней.

Буду ли я мертв или просто уеду из особняка — сама мысль о том, что она будет свободна от меня хотя бы на час, ощущается как гребаная кислота на моей коже. Вместо того чтобы ослабить напряжение между нами, близость лишь раздула мою потребность обладать ею. Интенсивность чувств возвращается с удвоенной силой, а порочный и извращенный характер того, что только что произошло, лишь укрепляет их значимость. По крайней мере, для меня, потому что я — извращенный ублюдок.

Но Хейли? Я не должен был подвергать ее этому, как бы сильно она об этом ни умоляла. Что бы она ни думала о себе, она находится под моим темным, пагубным влиянием. Под чарами монстра с красивым лицом. Да, она тайно ласкала себя для извращенцев в сети и кончала при этом как маленькая суккуб, но это была диссоциация, чистая и неприкрытая. Механизм, позволяющий справиться с тем, что ее в юном возрасте сексуализировал этот мерзавец-отчим. Hentai Hellcat была для Хейли способом отделить то, что она считала грязной, виновной и презренной частью себя, от самого ядра своего существа. Как отсечение гангрены, пока она не распространилась дальше.

И именно Hentai Hellcat жаждет проживать со мной эти шлюшьи сценарии в отчаянной попытке воссоединиться со своим стержнем, снова стать цельной. Сделать эту часть себя нормальной, воплощая свои самые грязные кинки с мужчиной, в которого, как она верит, она влюблена.

И я пользуюсь этим заблуждением, этим сломанным механизмом. Из всех гнусных вещей, что я совершил, эта — та самая, за которую я бы сам пришел в ад и сдался.

Убрав телефон, а затем и член обратно, я опускаюсь на колени рядом с Хейли. Ее дыхание выравнивается, но руки сильно дрожат, когда она пытается и не может приподняться. Просунув руки ей под мышки, я осторожно поднимаю ее, давая ей удержать равновесие на ногах не дольше секунды, прежде чем подхватить на руки. Ее волосы рассыпаны по лицу. Я бы убрал их, будь у меня свободная рука, но и так вижу ее прекрасное лицо между прядями: губы ярко-розовые и приоткрыты, взгляд все еще расфокусирован, будто она застряла в состоянии блаженства.

— Вот что ты получаешь за то, что поворачиваешься ко мне спиной, маленькая кошечка, — говорю я ей, когда мы выходим на ухоженные гравийные дорожки, петляющие через сад к особняку. — Тебе лучше привыкнуть к этому, потому что я больше не намерен сдерживаться. Попробуй сбежать от меня снова, и я оттрахаю тебя так сильно, что у тебя все будет болеть неделями. — И уж точно ты не сможешь бегать.

Ее голова покачивается, взгляд фокусируется — она приходит в себя. К тому времени как она убирает волосы с лица и успевает оглядеться, румянец снова заливает ее щеки. После сокрушительного оргазма она начинает осознавать реальность произошедшего, и в ее голове, вероятно, прокручиваются кадры: как она впивается ногтями в землю, пытаясь уползти от меня, пока я придавливаю ее своим членом в заднице.

И все станет еще хуже. Гораздо хуже. Теперь, когда она отдала себя монстру, я ее не отпущу. Она моя, сейчас и навсегда, даже если это будет означать, что разверзнется ад.

Я помню, как Прист вел меня обратно в особняк словно сквозь туман. Только когда в поле зрения показались огни поместья, я начала осознавать, что между нами произошло.

То, что я сама умоляла его со мной сделать.

То, как я унизилась перед ним, позволив ему растоптать мое достоинство. И все это сразу после того, как он признался, что смотрел, как Келли долбит толпа мужиков.

Он поймал кайф, глядя на нее. На другую женщину. Может, у него и встал на нее, чтобы он там ни говорил, и я, блядь, не могу жить с этим кино, крутящимся в моей голове на повторе, поэтому я и меряю комнату шагами, как львица в клетке.

— Ты можешь, блядь, остановиться? У меня голова кружится, меня сейчас стошнит, — вскрикивает Белль, швыряя в меня подушку. Я ловлю ее в воздухе и кидаю обратно. Она падает у ее колен.

Даклинг мяукает, проскальзывая у меня между ног, ее пушистый белый хвост задевает мои икры. Я подхватываю ее и передаю Кире, которая уютно устроилась в угловом кресле — там, где я раньше представляла себе Приста, сидящего и наблюдающего за мной по ночам. Фантазии о том, как он пялится на меня спящую... это было какое-то гребаное дерьмо в стиле «Сумерек».

Я фыркаю.

— В бреду, — выплевываю я под нос. — Гребаная дура, идиотка.

— Я не понимаю, я думала, ты с ним покончила, — говорит Белль. — Как ты умудрилась снова оказаться на его члене?

В ее голосе нет осуждения, но это потому, что я рассказала им, что произошло, отчаянно нуждаясь в том, чтобы облегчить душу, но не уточнила, как именно и где. Мне слишком стыдно делиться этим, а это о чем-то да говорит, учитывая, что раньше я ласкала себя на камеру для мужиков, даже не особо пытаясь скрыть лицо.

Кира фыркает при одном только звуке голоса Белль. Для Киры моя старейшая подруга — избалованная девчонка, не имеющая ни малейшего представления о реальном мире и не способная выжить в нем самостоятельно. Конечно, я никогда не говорила ей, что Белль Фонтейн — нечто максимально близкое к принцессе мафии, одна из самых высокопоставленных дочерей самого крутого тайного общества в мире. Кира знает об Ордене и почти обо всем, что происходит в этом доме и в моей личной жизни, но не более того.