— В страдании всегда есть урок, — размышляю я, медленно приседая позади него и кладя хлыст на пол. — Мы приходим в этот мир, чтобы познать весь спектр человеческого бытия. Боль — огромная его часть.

— Значит, большая, — произносит он, и голос его теперь звучит тише. Я осторожно поднимаю руку и касаюсь его влажных волос.

— Ты умный парень, ты это знаешь?

— Недостаточно умный, чтобы увидеть урок. — Он поворачивает голову, совсем чуть-чуть, прижимаясь к моей руке. Я обхватываю его голову ладонью и мягко поглаживаю висок большим пальцем. Кожа холодная и влажная, пульс едва ощутим.

— В чем заключается урок? — спрашивает он призрачным голосом. — Вы мне скажете? — Когда он поворачивает лицо, я вижу в его глазах не доверие, а искренний поиск мудрости.

— Когда ты научился вычислять плохих людей, ты также научился защищать себя от них.

Он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Никакой защиты не существует.

— Даже умение замечать их издалека — хороший способ обезопасить себя.

Я убираю выбившиеся пряди волос с его лица и заправляю их ему за ухо, чтобы лучше его рассмотреть. Наклоняюсь ближе, пытаясь изучить его глаза. Слабая улыбка кривит уголок его рта, словно приглашение. Я приближаюсь еще сильнее, и он набрасывается.

Этот звереныш быстр как дьявол.

Я прижимаю ладонь к уху и через секунду чувствую, как теплая жидкость струится между пальцами. Затем накрывает боль.

— Ах ты мелкий засранец! — Черт возьми, мой голос звучит как вопль придушенной ведьмы. Я вскакиваю на ноги, но спотыкаюсь о собственные пятки и шлепаюсь обратно на задницу, запутавшись в поле робы.

— О-о, сука, мелкий ты ублюдок! — Я, мать вашу, Отец Кузницы из Железных Клириков, со мной так не поступают, даже величайшие мерзавцы, не говоря уже о мальчишках.

Я рывком подхватываю хлыст с пола, выпрямляясь так резко, что теряю равновесие. На мгновение мне кажется, что это от потери крови, но нельзя потерять так много из-за уха, которое отгрыз какой-то малолетний псих.

Я смотрю на него сверху вниз, раздумывая, не бросить ли хлыст и не заколоть ли его к чертям. Двадцать семь раз.

Каким жалким он должен был бы выглядеть, свернувшись калачиком на полу, обхватив колени, с тощей, исполосованной ударами спиной, виднеющейся в разрывах рубахи.

Вот только он таким не выглядит.

Он — демоническое маленькое существо с этими оскаленными окровавленными зубами и лицом, бледным от истощения, которому мы его подвергли, и от потери крови; и я боюсь, что если убью его, станет только хуже.

Будто он может вернуться и преследовать меня.

Боюсь.

Это слово застревает в голове.

Не помню, когда мне в последний раз было страшно. Я убил множество людей, и ни один из них не вернулся, чтобы преследовать меня. Все они клялись сделать это, неистовствуя от отчаяния, брызгая слюной, но ничего так и не произошло. Никто никогда не возвращался с того света.

И все же что-то подсказывает мне, что этот — вполне может. В нем есть нечто такое, будто его гравитация достаточно сильна, чтобы менять саму реальность.

Боль становится невыносимо острой, когда рот этого мелкого засранца растягивается в усмешке, а между его окровавленными зубами торчит кусок моего уха. Он сплевывает его, и плоть со шлепком падает на каменный пол. А затем он просто продолжает пялиться на меня с чертовым желанием сдохнуть.

Блядь, как же я хочу причинить ему боль. Я сжимаю рукоять хлыста, готовый обрушить его на него в порыве мести.

Но стоит мне замахнуться, как врывается Лавиний, его роба в беспорядке. Он опирается на железную дверную раму, пытаясь отдышаться. Судорожно заглатывая воздух, он бросает на меня дикий взгляд.

— Секстус, осторожно! — Его глазки-бусинки мечутся от меня к мальчишке и обратно. — Это… это не может… Все не может пойти прахом.

Прахом.

Так же, как все шло прахом раньше.

Так же, как я обнаружил, что никто никогда не возвращается, чтобы преследовать живых, и почему Плутарх изначально не хотел поручать мне этого паршивца, но в итоге был вынужден, потому что именно я своими методами обнаружил его особый талант после того, как Орден прислал его сюда.

Остальные думают, что я не знаю, но идиоты болтают даже в монастыре: среди всех Отцов Кузницы я — непредсказуемый элемент. Мои методы не раз были на повестке дня во время собраний Понтификов.

Я продолжаю сжимать хлыст в руке, глядя Лавинию в глаза. В них читается предостережение и, конечно, мучительный страх, что я все равно нанесу удар.

И он не ошибается.

Сам Плутарх не смог бы помешать мне проучить это мелкое дерьмо. Лот Двадцать Семь мог быть псом покрупнее в той яме, но не здесь. В пустотных пещерах подземелья под монастырем я — и укротитель, и палач. Плутарх может быть преподобным отцом — должность, которую он отвоевал, поставив меня на колени на тренировочном ринге десятилетия назад и вырезав клирический символ у меня на запястье раскаленным клинком, — но это было лишь везение. Питий подсыпал яд в мою овсянку накануне вечером, чтобы ослабить меня и получить шанс, а Плутарх этим воспользовался.

Но все они прекрасно знают, что из нас семерых я всегда был самым сильным. Тем, кто всегда готов — и способен — сделать то, что требуется, чтобы разобраться с такими маленькими демонами во плоти, как этот.

Последнее я произношу вслух, чтобы дать Лавинию понять, что не намерен отступать, но он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Не в этот раз, Секстус. Орден…

— Орден, — перебил я его, — прислал его сюда. Они прекрасно осведомлены, что как только они это делают, они теряют всякое влияние на формирование...

— Этот — особенный.

— Все их рекруты такие. Каждый раз, когда они кого-то присылают, это что-то да значит, но это не обязывает нас оставлять их у себя. — Во всяком случае, живыми.

— Это потому, что Орден доверяет нашему суждению. — Его глаза снова метнулись к мальчишке. Нужно приложить немало усилий, чтобы Орден счел кого-то достойным стать Железным Клириком, и они крайне редко присылают «таланты». Тем не менее, мы оставляем за собой право «отсеивать» рекрутов по нашему усмотрению.

— Но с этим все иначе, — настаивал Лавиний, сменив тон на ту низкую, умиротворяющую частоту, которую используют при общении с неуравновешенными психопатами. — Преподобный отец сообщил им о тесте голодом, которому ты его подверг, и о его результатах.

Я вскинул подбородок.

— О, неужели? Как интересно. Учитывая, как он не одобряет мои методы и с какой неохотой раздает награды.

Лавиний посмотрел на меня особенным образом.

— Мы оба знаем, почему он так поступает.

— И мы оба знаем, что ты с ним согласен.

— Мы все с ним согласны. — Он снова посмотрел на мальчика, который тихо слушал, сохраняя полную неподвижность. Похоже, он уже понимает язык, на котором мы говорим между собой, и, пожалуй, это не должно меня удивлять. Для такого острого ума, как у него, это сущие пустяки.

— Но дело не в преподобном отце и не в остальных, — продолжил Лавиний. — Дело в мальчике. Орден уже решил, что он должен стать Клириком. Это не просьба, это навязанное условие. Они не допустят, чтобы он покинул это место так же... — еще один быстрый взгляд на мальчишку. В этом весь Лавиний: он слишком печется об их чувствах. —...как это сделали остальные.

Мои губы разошлись в усмешке.

— Как те другие мальчики из ямы.

Лот Двадцать Семь шевельнулся. Миссия выполнена. Я посмотрел на него сверху вниз, и хотя он не ответил мне тем же, я видел, как ходит желваком его выступающая бледная челюсть.

Внезапно кровь, стекающая с моего уха на шею, показалась мне оправданной потерей. Подумать только: за десятилетия службы никто не достал меня вот так, даже самые искусные ассасины. Действительно, талант. Орден определенно что-то нащупал. Жаль только, что он, кажется, разделяет слабость Лавиния — ему не наплевать на других. Это так легко использовать. Посмотрите на меня: я эксплуатирую это прямо сейчас, причиняя ему боль так, как не смог бы ни один хлыст.