Я неохотно вернул внимание к Лавинию.

— Почему? — потребовал я. Объяснение — это меньшее, чего я заслуживаю.

Лавиний заколебался.

Раздраженный в край, я щелкнул хлыстом, и кожа вгрызлась в спину Лота Двадцать Семь. Его грудь рванулась вперед, кожа натянулась на скелетоподобных ребрах.

Я громко рассмеялся, вызывая Лавиния на то, чтобы он потребовал прекратить. Интересно, как далеко он зайдет? Бросится ли мне в ноги с мольбой? Ведь если один из нас перейдет черту и пойдет против указаний Ордена, пострадает не только виновник. Пострадаем мы все, включая его самого, Пития, Моргона, Лавра и даже Плутарха.

Но он лишь выдавил тихое, хоть и заряженное напряжением предупреждение.

— Секстус...

Я снова щелкаю хлыстом, и на этот раз плоть расходится до самой кости. Это вырывает крик у маленького дьявола, но он успевает подавить его, стиснув зубы.

Крепкий мелкий ублюдок.

— Прекрати, — Лавиний выносит второе предупреждение, и я срываюсь.

— А то что? Что они могут нам сделать, Лавиний? Мы создаем их гребаное оружие. Мы создаем Железных Клириков! Людей, перед которыми склоняется Папа Римский и трепещут мировые лидеры. Людей более влиятельных, чем целые армии, смертоносных, как гребаные живые ядерные бомбы. А что до нас, — я тычу пальцем себе в грудь, — то мы их куем! Мы самые крутые ублюдки из всех, что когда-либо существовали. Орден бы, блядь, не существовал без нас.

— В том-то и дело. Они сыты по горло зависимостью от Отцов Кузницы и переходят на новый уровень. — Он указывает на мальчика. — Посмотри на этого маленького зверя. Порка, физические пытки? Это не формирует его, как остальных, и уж тем более не наказывает. Напротив, это заземляет его в собственном теле. — Он снова ловит мой взгляд. — Сдерживая то, на что он способен.

Рука, в которой я сжимаю хлыст, начинает слабеть, когда до меня доходит суть.

— Они вербуют солдатов другого сорта, — заключаю я, и мой голос затихает.

Мы все слышали слухи, но я никогда не думал, что они могут быть правдой. Даже Орден не зашел бы так далеко.

Лавиний выдерживает мой взгляд, и, наконец, я вижу, что он испытывал к Лоту Двадцать Семь вовсе не жалость. Это был подлинный, чистый страх перед ним.

Наши дни

Я с размаху ударяю ладонями по двойным дверям, ведущим в то, что раньше было тренировочным залом Бобби, а теперь стало главным залом собраний Приста. Чтобы толкнуть тяжелое темное лакированное дерево, мне приходится налечь на него всем весом. К тому моменту, когда я замираю, глядя в обтянутую черным спину Приста, я тяжело дышу, но при этом я зла как черт, и это благословение — учитывая, что я до сих пор превращаюсь в лужицу заикающегося идиотизма всякий раз, когда он на меня смотрит.

— Ты не можешь этого делать, ты просто не имеешь права, — выдавливаю я дрожащим голосом.

Люди, окружавшие Приста, отступают в стороны, открывая то, над чем они работали: голографическое изображение особняка и прилегающей территории, парящее над его столом. Сеть красных точек и лазерных маршрутов, опутавшая модель, служит жестоким напоминанием о немыслимом уровне безопасности, который он установил, напоминая мне, что выхода нет. «Такое чувство, будто у каждого гребаного бутона в розарии есть глаза и уши», — сказала сегодня Кира, стряхивая дождь с зонтика на лоджии. Заметив двух Клириков, следовавших за мной тенью за колоннами вестибюля, она проглотила все остальное, что хотела сказать, прежде чем мы поднялись на второй этаж, куда сейчас перевозят всю «Gekko». Оборудование и мебель все еще заносят, пока я стою здесь вне себя от ярости.

— Мисс Сент-Патрик, — приветствуют меня остальные Клирики, склоняя головы, в то время как Прист смотрит на меня нечитаемым взглядом своих рысьих глаз. Это режет так глубоко, чертовски глубоко, глубже, чем я готова признать.

В голове я прокручиваю ту ночь, когда он сказал, что он — моя тюрьма. С тех пор я держу оборону, заставляя себя ненавидеть его. А внутри — хочу умолять о его цепях.

— Ты не можешь запереть меня в этом доме, как это делал он, — выплевываю я.

Я вспоминаю искореженные тела моих бывших охранников, сваленные в кучу у подножия служебной лестницы, чтобы подпитать свою неприязнь к Присту Уорду. Эти воспоминания до сих пор преследуют меня в кошмарах, и в каждом из них я смотрю на них сверху вниз, держа за руку их убийцу. Человека, который оставил их детей сиротами и ничуть не менее виновен только из-за того, что обеспечивает их всех финансово.

Убийца, который прямо сейчас смотрит мне в глаза. Холодный, собранный и чертовски соблазнительный в этом черном клирическом костюме с разрезами по бокам, похожими на жабры, которые напоминают всем, какой он акула.

— Как долго ты собираешься это продолжать? — требую я, выдерживая его взгляд и надеясь найти хоть трещину в его гранитной маске. — Как долго ты собираешься держать меня под замком?

— Под замком? Это палаццо¹. — Его глубокий голос плывет по комнате, лаская мои чувства, словно тень греха. — В твоем распоряжении целые владения, занимающие несколько городских кварталов.

— Я все равно на гребаном поводке.

Его глаза сужаются в щелки.

— Пока нет. Но если бы мне пришлось посадить тебя на него ради твоей безопасности, я бы это сделал.

— Ради моей безопасности, — я подхожу ближе. — Это не безопасность, Прист, это — плен.

— Ты живешь как принцесса, — парирует он.

Я тычу в него пальцем.

— Я вижу, что ты пытаешься сделать. Не надо.

— Но можешь ли ты с этим спорить? — Он жестом указывает на окна. — Ты живешь в особняке с роскошными частными садами в самом эксклюзивном пригороде города. Ты владеешь одной из престижнейших анимационных студий мира, которую перевезли сюда целиком ради твоего удобства. Каждая компания твоего отчима теперь под твоим контролем, и в твоем распоряжении целые команды экспертов. — Его голос становится шелковистым, с ноткой лукавства. — У тебя самая шикарная жизнь. Ты окутана абсолютной роскошью.

— Я живу в цепях! — чеканю я. — И пошел ты к черту за то, что выставляешь меня избалованной девчонкой.

Чем ближе я подхожу, тем дальше отодвигаются остальные Клирики, доставая устройства, чтобы занять себя делом. Они никогда не осмеливаются вмешиваться в то, что происходит между Пристом и мной.

— Почему ты вообще до сих пор здесь, защищаешь меня? — спорю я. — Бобби заперт в подвале, его союзники устранены.

— Все, кроме Роуэна Шеффилда.

Я прищуриваюсь.

— Даже если он все еще на свободе, он вряд ли сможет снова обстрелять наши окна в ближайшее время. Орден висит у него на хвосте.

— Не думаю, что он действовал в одиночку или по собственной воле. Мне нужно во всем убедиться, прежде чем я поставлю галочку о завершении миссии. Все, что у нас есть о его местонахождении, — лишь предположения, а нам нужны твердые факты.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ни он, ни его союзники не посмеют прийти за мной после всего случившегося. К тому же ты сам сказал — стрельба была не из-за меня. Кто-то метил в тебя. Посылал тебе сообщение.

— Кто-то, кто все еще на свободе, — произносит он спокойно, но непреклонно. — Протокол требует, чтобы ты оставалась внутри, под моим постоянным наблюдением.

— Это смешно. Я просто человек, а не ядерный объект. Это перебор.

Прист приближается — медленно, методично. Мне следовало бы отступить, восстановить безопасную дистанцию между нами, но я жду, когда он подойдет достаточно близко, чтобы я могла впитывать его присутствие. Как бы яростно я ни боролась с собой, я все равно жажду его аромата тайны, опасности и призрачных историй октябрьскими ночами.

— Ты не ошибаешься. Это было перебором с того самого момента, как меня назначили на эту миссию. Мы уже задавались этим вопросом: зачем Ордену активировать Клирика высшего ранга, чтобы охранять обычную девушку, словно она — боеголовка? У меня до сих пор нет ответа, но есть способ его разузнать.